По своему счастливейшему детству, по большой и когда-то дружной семье. По деду Даве, по Инночке, по отцу. По той бабушке Ларе, которую знала сто лет назад. В другой жизни.
На пятом месяце у Веры случился выкидыш, врачи констатировали «на нервной почве». Среди ночи ее, измученную, увезли на «Скорой».
Бабушка появилась в больнице на следующее утро как ни в чем не бывало, принесла бульон в термосе и вареную куриную ногу.
Увидев эту дурацкую бледную, в пупырышках ногу, Вера расплакалась.
Бабушка гладила ее по голове и приговаривала:
– Вот видишь, Верочка! Бог не Тимошка, ничего случайно не бывает, девочка! Значит, так и надо, так правильно.
Теперь тебя возле него ничего не держит, да, Верочка? Выйдешь из больницы и подашь на развод! А там, – бабушка беспечно махнула рукой, – успокоишься, и начнется новая жизнь! Ну кто проживает ее без ошибок, верно, Веруня? Ничего, детка, все войдет в норму, выйдешь замуж за приличного человека, родишь ребеночка! Да не одного – двух или трех! Но, – бабушка нахмурилась, – когда время придет!
Отвернувшись к стене, Вера молчала.
Видеть бабушку, ее такое знакомое и когда-то родное лицо, ее седые, убранные в пучок поредевшие волосы, ее очки в серой оправе, ее сережки с желтыми, потемневшими жемчужинами в отвисших старческих мочках было невыносимо. И голос ее слушать невыносимо. «Как же я ее ненавижу!» – с ужасом поняла Вера.
– А чемодан твоему голодранцу я уже собрала! – бормотала бабушка. – Правда, дома он не ночует – ясное дело! Что ему дома – жена-то в больнице! Шляется.
До Веры наконец дошло, что бабушка несет.
– Заткнись! – закричала она. – Заткнись, слышишь! Чудовище! – Она уткнулась лицом в подушку, а потом, резко подняв красное, опухшее лицо, зло выкрикнула: – Уходи, слышишь! Видеть тебя не могу!
Бабушка встала со стула, громко вздохнула и прошаркала к двери.
Роб пришел в больницу вечером, в самый ужин. На тумбочке застывала манная каша. Вера увидела, какими глазами муж смотрел на тарелку.
– Ешь, Робка! Ешь! Я не хочу. Пообедала плотно, еще не проголодалась.
Роберт схватил тарелку, и через пару минут она была стерильно чиста.
В голове промелькнуло: «А ведь бабушка права. Наверное, правильно, что этому ребенку не суждено было родиться. Чем бы мы его кормили, господи?»
И кроме жалости в душе шевельнулось что-то другое – липкое, противное, брезгливое и еще презрительное.
«Папаша. Какой из него папаша?»
Через три дня Веру должны были выписать. Бабушка больше в больницу не приходила, и слава богу.
