– Не спишь, девочка?
Вера жалобно всхлипнула.
Он осторожно присел на край кровати и, ничего не говоря, стал гладить ее по голове – осторожно и нежно, как ребенка.
А Вера плакала. Уже не стесняясь, она ревела, ревела во весь голос и даже не пыталась уняться.
– Что ты, родная, – шептал муж, – не надо. Все пройдет, слышишь? И все успокоится! Все же проходит, верно? Как этот дождь. Подумаешь – воспоминания. Былое давно уже там, вдалеке.
Вера, соглашаясь, кивнула.
– Вот, правильно, – как ребенок, обрадовался муж.
– Все туда, за спину, в окно, к чертовой матери, правда? А здесь наша, другая жизнь, верно? Только наша, и больше ничья. И этот день мы пережили! Верно, Веруша? И ничего нам не страшно вдвоем!
Вера снова кивнула.
Ободренный, Геннадий Павлович погладил ее по плечу, поцеловал его, потом поцеловал ее в лоб, как сестру или ребенка, и тихо спросил:
– Мне уйти или остаться?
– Уйти, – прошептала Вера и отвернулась.
– Все, девочка, все. Успокойся. Успокойся и спи. Слышишь, воздух какой? Невероятный, ей-богу! Как же у нас хорошо, а, Веруш? Спокойной ночи, моя маленькая, – уже у двери сказал он.
– До завтра, родная.
Он почти закрыл дверь, но Вера успела выкрикнуть, правда, голос был слабым, как после тяжелой болезни:
– Гена! Останься! Не уходи.
Она не увидела его глаза и его улыбку. Счастливые, сумасшедшие глаза и довольно дурацкую, идиотскую улыбку – в комнате было темно.
Да и слава богу. Зачем видеть наши слабости, верно? Даже любимым и близким.
А утро было солнечным, светлым, умытым дождем.
Вера открыла глаза и тут же зажмурилась.
Осторожно сняла со своего плеча тяжелую мужнину руку, тихонько сползла с кровати, подошла к окну, потянулась – сладко, как в юности, и замерла, обомлела.
Пейзаж за окном был прекрасен – мокрые, блестящие, промытые кусты и изумрудные, прозрачные, светлые листья деревьев. Цветы в блеске капель дождя или росы. А скорее всего, и того и другого. Солнце, словно крутобокий апельсин, сияло на бледно-голубом небосводе.
Вера глянула на часы и тихо ойкнула: ну ничего себе, половина одиннадцатого!
Ловким, привычным движением она подняла волосы, воткнула в них несколько шпилек, нащупанных на туалетном столике, и, оглядываясь, на цыпочках, осторожно вышла из комнаты. У двери оглянулась – Геннадий Павлович крепко спал, безмятежно, чуть посапывая, как младенец.
И на его лице, таком родном и знакомом, блуждала улыбка счастливейшего человека.
