Сын спит у него на руках. Маленький, теплый, уставший. В старой цигейковой, отданной кем-то шубке, в вязаной шапочке в бело-синюю полосу. Сердце заходится от счастья – ее мужички.
Счастье, счастье. И никаких слез. Никаких. Все у них хорошо! Но почему снова страшно? Три года. Три года у них все хорошо.
Верино сердце сжималось от жалости и тоски. Как же так, Роберт? Как же нелепо ты распорядился единственной жизнью.
Он неожиданно открыл глаза, и Вера вздрогнула, залилась густой краской и моментально вскочила со стула.
– Ну я пошла.
И тут же поймала себя на мысли, что прозвучало это робко и, кажется, нерешительно.
Она прошла в прихожую и, натягивая куртку, прокричала:
– Суп, мясо, мандарины. Да, молоко! Обязательно пей теплое молоко! Надеюсь, что хотя бы мед у тебя есть! Впрочем, сомнительно, – почти про себя пробурчала она. – Все, я пошла! Выздоравливай. Вадька прилетит через пару дней и заедет к тебе!"
"Как все получилось? Она почти не помнила. Кажется, он оказался рядом, выскочил в узкий и темный коридорчик, она успела с иронией сказать какую-то глупость про его шустрость и прыть – конечно же, от растерянности и смущения.
Нечетко помнились его горячее дыхание и горячие руки, стягивающие с нее куртку. Его хриплый, приглушенный шепот, бормотание про его вечную, непроходящую любовь к ней и уговор остаться еще «на чуть-чуть», просто побыть рядом. Ему так хочется полюбоваться на нее, послушать ее голос. Вот лучшее лекарство, какие антибиотики.
Последняя просьба умирающего, а в ней не отказывают! Вера услышала его какой-то юродивый смех, переходящий в хриплый, сухой, лающий кашель.
Она точно помнила, что вырывалась, натягивала куртку, пыталась попасть рукой в рукав, не попадала и страшно злилась, просто до слез.
А дальше… Дальше было его горячее и знакомое тело, снова шепот и слова раскаяния и благодарности:
– Вот, теперь все! Теперь все уж точно пойдет на лад, на поправку, потому что ты здесь, со мной, а это главное.
Вере помнилось – или привиделось? – что на несколько минут она уснула, провалилась, и ей показалось, что они снова в родном малаховском доме, в ее девичьей светелке, на подушках с вышитыми бабочками, а за окном любимый сад, ее детская скамеечка, сколоченная дедом, и ее качели между двух высоких и ровных берез, и пахнет печкой и корицей. Зоя печет печенье? Какая Зоя, Зои давно уже нет! Зато есть ощущение счастья и бесконечной радости.
