Во-вторых, Платов перед отправкой группы детально описал Шелестову все видимые различия между советскими партизанами, пусть и украинцами, и националистическими вооруженными отрядами, которые ненавидели все советское, а чаще всего и русское. И когда его, едва держащегося на ногах и с пустым автоматом, захватили на опушке и привели в землянку командира, он сразу заметил и кое-где видневшуюся оуновскую символику, и полное отсутствие красных звездочек или полосок красной ткани на головных уборах бойцов.
– Кто такой, почему по лесам с оружием ходишь? – прищурившись, спросил Шелестова широкоплечий мужчина в польском кителе с большими накладными карманами.
Такие кители, чаще польские или чешские, польские или немецкие сапоги, головные уборы носили те, кто прошел командирскую подготовку на территории Польши, Чехии, а потом был заброшен сюда, на Украину, для командования боевыми подразделениями. И этот один из них. Но сейчас Шелестову следовало разыграть спектакль, который вызвал бы доверие этих людей гораздо больше, чем любой, самым тщательным образом изготовленный документ.
Этот психологический трюк Шелестов отрабатывал в кабинете Платова и под непосредственным надзором комиссара госбезопасности. И сейчас Шелестов стоял уставший, еле держась на ногах, и готовился сыграть свою смертельно опасную роль. Ему могли не поверить и расстрелять, ему могли поверить и расстрелять. А могли и просто расстрелять, не задумываясь. Просто из опаски, что он может оказаться врагом. Так, на всякий случай.
– Ты что, язык проглотил?
– А я тебе ничего отвечать не буду, собака красная! – взорвался Шелестов.
– Мои товарищи погибли, такие, как ты, их убили! Я за свою Украину сражаюсь, каждому за нее глотку перегрызу, а вы, приспешники московские, идите к себе, убирайтесь с моей земли. Потому что, сколько бы вы наших ни убили, они из могил будут подниматься и голыми руками вас будут рвать, зубами грызть! И я буду, за хлопцев моих, за землю мою…
Шелестов поперхнулся, почувствовав, что напряжение сил было слишком велико.
А еще усталость, а еще он не ел почти трое суток, и такой всплеск эмоций он почувствовал, что пальцы похолодели и в глазах помутилось. «Конец! – успел подумать он, падая. – Грохнусь, и меня убьют». У него не было сил даже руку поднять, чтобы смягчить удар от падения, он просто провалился в серое тошнотворное марево."
"Сколько продолжалось забытье, Максим не знал, но когда он пришел в себя, то воротник его френча не давил ему на шею, сильно пахло нашатырем.
