Нам всем нужно как следует поспать, когда этот кошмар закончится.
— В холодильнике полно продуктов, — продолжает Давид. — Прости, доставку еды не предлагаю, так как это может быть небезопасно.
— Я вообще-то тоже собиралась с тобой, — нервно тереблю края кофты.
— Охрана у дома, я вызвал ребят, — будто не слышит меня Давид. — И да, Ева, тебе со мной нельзя.
Он впервые за сегодняшнее утро смотрит мне в глаза. Серьезно и без тени улыбки, чтобы я осознала, что он сейчас не шутит. Он правда не возьмет меня с собой, как бы я не умоляла.
— Почему мне нельзя?
На глаза наворачиваются слёзы, и я начинаю ощущать себя маленькой девочкой, которая не вправе ничего решать, потому что ещё не выросла. Роль взрослого сейчас исполняет Давид.
— Потому что там не место беременным женам, Ева, — отвечает мужчина с напором. — Я что-нибудь решу. Возможно, всё не так страшно, как нам кажется.
Я не верю ему. Ни единому его слову не верю. Он специально так говорит, чтобы я отстала и осталась дома. С той самой минуты как мы уехали с места побоища, где остался Руслан, тревога ни разу не покинула моё сердце.
Я чувствовала, что что-то пойдет не так и как оказалось, мои тревоги не были беспочвенными.
— Обещаю, что не буду истерить. И плакать не буду, — предпринимаю последнюю попытку. — Просто хочу увидеть его.
— Нет, даже не проси, — мотает головой Давид.
— Ладно, — в глазах собираются слёзы, я делаю глубокий вдох, чтобы не разреветься перед посторонним мужчиной. — Передай Руслану, что я… скучаю по нему. И очень сильно жду.
— Передам, — обещает Давид.
Он уезжает спустя пять минут, а я провожаю его до самых ворот. Вижу, что дом окружён автомобилями и добрым десятком охранников, которые постоянно обходят территорию и связываются друг с другом по рации.
Сейчас именно тот самый момент, когда мне необходимо с кем-нибудь поговорить, кому-нибудь выговорится. Жаль только, что мой мобильный и сумочка скорее всего безвозвратно утеряны, поэтому приходится переживать всё в себе.
Я бездумно бреду на кухню.
Открываю холодильник, понимаю, что надо бы поесть ради ребёнка, достаю оттуда яйца и овощи. Сквозь подступающую к горлу тошноту готовлю, а затем ем мелкими кусочками.
Время тянется словно резина. Правду говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти, потому что на улице темнеет, усталость сбивает меня с ног, а Давида по-прежнему нет. Когда нервы накалены до предела и терпению приходит конец, я спускаюсь на первый этаж, миную гостиную, прихожую и выбегаю на улицу.
