Со мной он никогда не делился, а тебе, получается, рассказал?
– Да это случайно вышло, – дрожащим от переживаемого волнения голосом начала объяснять Золотарева. – Помните, Мария Викентьевна, весной Борис Петрович заболел, давление у него поднялось, и я поехала к нему домой, чтобы приготовить еду и уборку сделать. Я солгала вам, Виктор, когда сказала, что никогда не была у него дома. Была именно тогда, один раз, и он стал говорить мне, что владеет моей тайной, но никому про это не расскажет.
– Какой тайной? – встрял Дорошин.
– Да никакой. Он почему-то решил, что если я никому не рассказываю, что мой дед – потомок Куинджи, то это означает, что мы скрываем факт родства. Он начал твердить, что будет нем как могила, чтобы я не волновалась, а я ответила, что в общем-то и не волнуюсь, и, хотя в нашей семье не принято распространяться о семейной истории, мы ничего не скрываем. Наоборот, гордимся. Только внутри себя. Не напоказ. И тут я увидела, что Борис Петрович расстроился. Очень расстроился. У него даже снова давление поднялось, мне пришлось ему укол делать.
Я не поняла причины его расстройства, и тогда он и рассказал мне про коллекцию. Сказал, что много лет его хобби было совершенно тайным, потому что публичность сводила на нет всю ценность бережно хранимой им информации, но, как и любого коллекционера, его сжигала потребность хоть с кем-то поделиться своими сокровищами.
– И он выбрал в наперсницы вас? – с легкой иронией спросил Дорошин.
– Да, хотя я вовсе к этому не стремилась.
Поймите, человек так устроен, что он обязательно должен хотя бы однажды доверить кому-то свой секрет. Ну, если, конечно, он не готовит себя в резиденты разведки. Да и те периодически пробалтываются. Если я хоть что-то понимаю в психологии, Борис Петрович испытывал самое большое удовольствие, рассказывая о своем знании людям, в чью тайну он проник. В моем же случае он настроился такое удовольствие получить, но я ему обломала весь кайф, потому что выяснилось, что ничего не скрываю. Скорее всего, именно это и послужило катализатором, заставившим его открыться мне в своем пристрастии.
Нет, Борис Петрович не рассказал мне ничего, кроме того, что вы сейчас услышали. Он сразу сказал, что в качестве примера может привести лишь дела давно минувших дней. Те тайны, которые сегодня никому не интересны, а про свои свежие находки не скажет ни слова. И папку свою он мне показал лишь издали, и каталог тоже. Посмотреть их он не предлагал, да я и не хотела.
