Они юридический не для корочек закончили, а потому что реально хотят сделать жизнь в стране лучше и чище. У них за плечами непростые раскрытые дела есть. Им пока не хватает опыта и знаний, причем не книжных, а полученных в ходе реальной работы. Вы с Крячко будете передавать им эти опыт и знания. Любой нормальный мужик стремится свой след на земле оставить. У тебя, я знаю, детей нет. Почему — не спрашиваю, не мое дело. Сына, который мог бы достойным офицером стать, я потерял. А дочь мое дело не продолжит. Но я хочу, чтобы, когда меня не станет, кто-то из тех, кого я воспитал, сказал обо мне однажды: «А этому меня Щербаков научил.
Хороший был мужик, светлая ему память!» Мне на том свете от этого теплее станет. Наверное, тебе плевать на то, что, когда ты в отставку выйдешь, на твое место придет бестолочь и бездарь. Это в лучшем случае, а в худшем — продажная шкура, которая будет за деньги дела открывать или прекращать. Может, тебе безразлично будущее нашей службы, которой ты большую часть жизни отдал. Ее сейчас только ленивый во всяких ток-шоу и фильмах грязью не поливает.
Если так, то подавай рапорт, я его тебе прямо сейчас подпишу! — Щербаков резко поднялся, пошел к кофеварке и включил ее.
Гуров сидел, уставившись в стол, и на душе у него было погано.
— Я им нянькой не буду! — сказал он через минуту.
— А им нянька и не нужна. Они из коротких штанишек давно выросли, — не оборачиваясь, ответил Владимир Николаевич. — Им наставник требуется, которого они уважали бы, верили бы ему. Ты именно такой! Я бы сам ими занялся, но мне не разорваться.
Крячко, наученный горьким опытом общения с Гуровым, знал, что, когда того несет по кочкам, лучше постоять в сторонке. Он мудро молчал и потихоньку доедал то, что еще оставалось на столе. Не пропадать же добру.
Кофеварка стихла, и Стас, чтобы разрядить обстановку, осторожно подал голос:
— А где сахар?
— Перед тобой в коробке, — буркнул Щербаков, возвращаясь к столу со своей чашкой. — Кофе сами берите.
Крячко быстро метнулся к кофеварке и принес чашки для себя и Гурова.
Он бросил себе три кусочка сахара и спросил:
— Лева, тебе положить?
— Да. Причем яду. И побольше! — буркнул Гуров, а потом пригрозил: — Ну, пусть они на меня не жалуются!
— Не приучены! — неприязненно отрезал Владимир Николаевич.
— Все! — решительно сказал Стас. — Даже мое ангельское терпение имеет свои пределы! Владимир Николаевич, дело в том, что у нас с Левой был ученик. Чудный парень, которого мы любили как родного. Он погиб.
