— А ты — та еще злючка, да?
— Что бы это ни значило, мне не нравится, — бормочу я, — и то, что байк стоит на тротуаре и мешает прохожим, тоже не нравится. И то, что мне теперь с грязными перчатками ехать домой, тоже не нравится.
— Ну ладно тебе, злючка, — примирительно говорит мужчина, — давай я тебе перчатки оплачу. И домой довезу.
И он приглашающе кивает на байк.
— Нет уж, — я разворачиваюсь и иду к остановке, — спасибо. И до свидания. А байк все же уберите, а то оштрафуют.
Он почему-то смеется, но не догоняет, не настаивает.
Только окрикивает, уже когда шагов на пять отхожу:
— Тебя как зовут? Где искать?
— Вот уж чего не надо, того не надо…
Я машу рукой в жесте отрицания и ускоряюсь.
— Ну ладно, — кричит он, увидимся, злючка!
— Ни за что…
Властные брюнеты с хищным изгибом сексуальных губ и особенности их типажа
— Вера Валентиновна, вы почему на общешкольном родительском собрании не были?
Это мне завуч вместо «здравствуйте» теперь говорит. В принципе, правильно говорит. Я бормочу что-то невразумительное о срочном деле, о каких-то конспектах и уроках, а сама бочком-бочком к кабинету.
Закрытому кабинету.
Возле которого уже минут пятнадцать кукуют родители моих учеников.
Общешкольное закончилось раньше положенного, я не подрассчитала со временем, и вот теперь приходится делать хорошую мину при плохой игре.
Вообще-то, мне никто не сказал, что я должна присутствовать на общешкольном, там все равно для нас, учителей, ничего интересного не говорят. Обычные дела, не касающиеся обучения.
Директор просит денег.
На что-нибудь.
Мне это уже лет восемь, как не интересно.
Хорошо, что сейчас с классных руководителей не требуют собирать деньги на разнообразные школьные нужды. Раньше и такое приходилось делать, и это был ад.
Теперь все через электронные кошельки, и меня вообще никоим образом не касается.
Потому я сочла за благо после уроков и кружка уйти домой и там часик поспать. Отрубиться, вернее.
И, по закону подлости, проспала.
И вот теперь делаю умное и очень занятое лицо.
Чтоб не только завуч поверила, но и родители, которые пятнадцать минут после окончания общей говорильни проторчали в темном коридоре.
Оглядываю значительно поредевший родительский состав, с огорчением убеждаясь, что остались самые стойкие. Читай — самые назойливые и дотошные.
Вздыхаю.
«Это — твой косяк», — как сказали бы мои чудесные ученики. Вот и исправляй.
Несмотря на опоздание, никто мне не высказывает ничего, все рассаживаются и готовятся слушать.
