Неожиданно разоткровенничался: — Можете не верить, но мне запах этого табака даже снился. Сплю, а у меня нос дерет, горло щекочет, хочется почесаться, а сделать ничего не могу. Вот и просыпаюсь среди ночи… Когда в лагере был, мне думалось, что за одну затяжку могу половину жизни отдать.
— Кто знает, может, и отдашь, — усмехнулся Тимофей. — Посмотрим, как наш разговор с тобой будет складываться. Слушаю!
— В плен я попал в сорок втором, в июне, под Воронежем. Поначалу вроде бы даже наступать начали, а потом вдруг нам в тыл немецкие танки ударили.
Оказалось, они прорвали наш фронт и сами пошли в контрнаступление… Большего страха я в жизни не испытывал… Гусеницы крушили на своем пути все подряд! Лязг стоит, треск, грохот! Даже не знаю, как и уцелел… Столько людей они на свои гусеницы намотали, что и представить страшно. — Похоже, что воспоминания для Бойко были тяжелыми, крепился как мог. Голос звучал спокойно, выдавали лишь слегка подрагивающие пальцы. — Вот поймите наше состояние, мы наступаем, жмем немца изо всех сил! Воюем неплохо, а нам в спину немецкие орудия колотят! А дальше нашу дивизию заперли в районе Барвенково.
Ни вперед, ни назад — нет выхода! Пытаемся прорваться, а только все без толку. Столько народу напрасно полегло… А тут еще и авиация на наши позиции налетела. Били так, что голову нельзя было поднять. Шарахнуло и меня… А когда глаза открыл, смотрю, фриц идет. В одного пальнул, во второго, а я у него на очереди… Раненых они достреливали.
И тут даже не представляю, откуда во мне силы взялись. Поднялся и смотрю на него. Думаю, главное, не свалиться, вот если сейчас рухну, так он меня просто лежащего пристрелит. Вижу, что-то в его взгляде переменилось, он качнул так стволом, дескать, туда иди. Глянул я назад, а там нескончаемая колонна из таких вот горемычных, как я… И у каждого в глазах такое отчаяние, что скулы сводит.
— Что было потом?
— А что было? Ад был! — как-то просто пояснил Иван Бойко. — Для нас даже помещения не нашлось.
Просто огородили кусок территории в поле, вот это и был для нас лагерь. А сколько таких лагерей было по всей России!.. Никто и не считал… Каждый день более десятка красноармейцев умирало: кто от голода, кто от жары, кто от жажды… От ран, конечно, очень много поумерло. Ведь помощи-то никакой.
— Как ты стал служить на немцев?
Губы болезненно сжались, образовав в самых уголках морщины. Вот с этих морщин и начиналась история предательства.
