— Ганна назвала его так, как звали моего отца, хотя она никогда не интересовалась моим отчеством.
— Твое отчество есть в Интернете…
— Убежден, что она про это даже не думала. Когда она ходила беременная, то сказала, что физически ощущает, что в животе у нее растет Вовик. Так что это одно из тех удивительных совпадений, на которые щедра Ганна.
— Необычное имя, — мама пожала плечами. — Я про Ганну, не про Вовика.
— Ее родители из Белоруссии, там в таком имени не видят ничего удивительного, — ответил Галицкий, но мама его перебила.
— Вот что, Илюша, что бы ни было между вами и чем бы это ни кончилось, сейчас вы все равно будете общаться, потому что эта самая Ганна Друбич — твой перспективный автор. Поэтому ты должен убедить ее привезти в Москву сына и позволить вам общаться. Не дело, что мальчик растет без отца.
— Кабы я был уверен, что она согласится, то сразу бы попробовал, — уныло сказал Илья, но Эсфирь Григорьевне удалось взять с него слово, что он переговорит с Ганной.
К его удивлению, та согласилась.
И два года назад Вова впервые переступил порог квартиры Эсфирь Григорьевны Галицкой. Та влюбилась в младшего внука с первого взгляда, потому что внешностью, статью, серьезностью рассуждений он был похож на ее покойного мужа, с которым волею судьбы оказался тезкой."
"— Если бы мальчик взял твою фамилию, — как-то робко сказала она, понимая, что сын рассердится. Его отношения с этой самой Ганной, которую она видела всего один раз, были какими-то ненормальными, болезненными и раздражающими обеих, — у нас в семье снова был бы Владимир Галицкий.
Я бы очень хотела дожить до этого момента.
Илья действительно рассердился. И расстроился, поэтому больше столь мучительную для него тему Эсфирь Григорьевна не заводила. Вова теперь приезжал к ней три-четыре раза в год, и ей этого было вполне достаточно. Если бы еще Илья был не так несчастен…
Но сейчас к его постоянному внутреннему одиночеству примешивалось что-то еще, чему Эсфирь Григорьевна не знала названия, а спросить не решалась.
Почему-то впервые в жизни она робела перед сыном, ставшим слишком суровым. Черты лица его заострились, стали резче, грубее, между бровями залегла глубокая морщина, будто он все время хмурился, думая о чем-то неприятном. И еще он уже несколько дней не жил дома, предпочитая ночевать с Вовкой на одной кровати, той самой, на которой спал в детстве.
— Ты поссорился с Миленой? — невзначай спросила Эсфирь Григорьевна, которая не любила непонятных ситуаций.
