Писательская стезя не приносила ему ни копейки, и, дабы не помереть с голоду, он три раза в неделю ходил на работу, составляя нехитрые тексты в одном из рекламных агентств. И саму необходимость батрачить в столь непристойном месте, и коллег своих он искренне презирал, считая за людей второго сорта. Но унизительная и бессмысленная работенка, позорящая его талант и убивающая призвание, все-таки позволяла оплачивать коммунальные счета и питаться макаронами с тушенкой.
Милена заказала тигровых креветок в итальянском соусе, сырный суп-пюре, огромную, пышущую жаром отбивную на кости и тонкие картофельные палочки, пересыпанные розмарином.
Пили они французское красное вино.
После обеда, за который она выложила сумму, которой бы Краевскому хватило, чтобы прожить неделю, Милена, как само собой разумеющееся, сняла номер в гостинице неподалеку. Вольдемар понял, что, если он хочет поймать жар-птицу за хвост, то ему нельзя ударить в грязь лицом, и напряг все свои возможности, и так очень неплохие от природы.
Через два часа он понял, что вытащил-таки свой счастливый билет.
— Сколько тебе лет? — спросила у него томно раскинувшаяся на шелковом белье (номер был из дорогих) Милена.
— Тридцать два, — дрогнувшим голосом признал Вольдемар, решивший не врать ей даже в мелочах. И тут же соврал: — Мы с тобой явно ровесники.
— Мне сорок один, — Милена прикурила какую-то длинную тонкую папироску. Голос у нее после занятий любовью звучал хрипло.
— И не ври мне, дорогуша, что ты этого не видишь.
— Мне все равно, сколько тебе лет, — честно признался Краевский. — Мне было хорошо с тобой, и я уверен, что дальше будет только лучше.
За прошедшие с того момента восемь месяцев, он неоднократно убеждался в собственной правоте. Милена постепенно влюбилась в него безоглядно, все чаще заговаривая о том, что согласна уйти от мужа, чтобы остаться со своим Воликом навсегда.
— Как же это возможно, — заламывал руки он.
— Я не смогу сидеть у тебя на шее. Это безнравственно. А мой талант не приносит того дохода, который заслуживает.
— Ты же сейчас сидишь у меня на шее, — философски заметила как-то Милена. — Ты ешь за мой счет, на тебе костюмы, которые я купила. Я оплатила три дня, которые мы провели в Париже. Если тебя это не смущает сейчас, то не должно смущать и потом.
Тонкая душевная организация заставила щепетильного Волика поморщиться.
