Так поеду я один, закончу с документами, Дзеткевич пусть пока помаринуется в неизвестности, а уж как Илюха подъедет, так мы его и расспросим с пристрастием, что к чему. Лады?
— Хорошо, — Галицкий кивнул, признавая, что такой расклад его устраивает. — И да, спасибо, Гарик.
— Так не первый год тебя знаю. — Горенко снова усмехнулся, встал и пошел к дверям. — Ну надо же, портсигар Эсфирь Григорьевны, — пробормотал он на пороге. — Кто бы мог подумать.
* * *— Слушай, а Валька действительно был плохим писателем? — неожиданно спросила Ганна, когда Галицкий запер дверь за ушедшим Гариком.
"
"— Действительно… — Галицкий поморщился. — Ты знаешь, я ведь люблю дело, которым занимаюсь, но единственное, что меня бесит до невозможности, это графоманы, убежденные в своей гениальности. У меня от их текстов зубы начинают болеть, все разом. И деваться никуда, потому что это часть моей работы. Знаешь ведь, как это бывает… Вроде и смотрю-то наискосок, чтобы не утонуть. Мне и мельком глянуть достаточно, чтобы понять, есть в этом авторе что-то или нет.
А потом ночью всплывает из «прекрасного». «Морозное дыхание кондиционера встретило ее при входе, окутав осиную талию прохладным шлейфом былого»… «Напористый декабрьский дождь старательно заливал еще вчерашние сугробы, вытесняя голодных, отчаянно каркающих ворон на старые, чернеющие под серым небом драные крыши хрущевок»… Или вот еще… «И долго еще грязные хлопья недавно еще белого снега покрывали его погруженное в раздумье тело, молча и безысходно стоящее на перекрестке в ожидании судьбы»…
Ганна невольно прыснула.
— И как ты это запоминаешь? И главное — зачем?
— Само запоминается. И интересно, что все эти бездари агрессивны до невозможности. Их хлебом не корми, дай объединиться в какой-нибудь союз, в названии которого есть производное от слова «писатель». И там, под защитой корочек, которые придают им легитимность, они обсасывают до бесконечности жвачку своей гениальности, громят все прогрессивное и современное, ненавидят более талантливых, гуртом оскорбляют более успешных.
Тьфу, пакость…
— Успех — не мерило литературного таланта, — заметила Ганна.
— Ошибаешься. Успех — главное мерило любого таланта. И я не коммерческий успех имею в виду, заметь. Ты же знаешь, «Ирбис» издает не только то, что разойдется большим тиражом и принесет деньги. Хотя деньги никто не отменял, и на самом деле графоманы тянутся именно к ним. К деньгам и славе. Славе и деньгам.
