– Давай устроим твой концерт в нашем клубе?
Саша посмотрела на него с какой-то грустно-снисходительной улыбкой:
– Я не готова, Дим, я давно не играла.
– Ну, так мы никуда и не спешим. Время есть, подумай над репертуаром, порепетируй…
А она в ответ продолжала улыбаться:
– Думаешь, стоит?
В один из вечеров он наконец решился и пошел ва-банк:
– Давай заведем ребенка.
– Ты этого правда хочешь? – Ее взгляд стал вдруг пытлив и внимателен.
Вот оно!
– Да, – ответил твердо. – Я думаю, пора. Мы уже достаточно пожили для себя, теперь можно и ребенка завести.
Он не понял, что именно сказал не так, но как только замолчал, почувствовал – ошибся.
– Пора? – иронично переспросила она. – Пожили для себя? Можно заводить? – а потом резко отвернулась и произнесла каким-то совсем чужим голосом: – Решил найти мне занятие?
– Саша, ты все совсем не так поняла. Я не имел в виду…
– Я ухожу. – Она снова стояла к нему лицом, и в ее чуть опущенных вниз глазах уже не было пытливости. В них была… жалость.
– Я ухожу, Дима. Не могу больше. Не получилось у нас счастливой семьи, не сумели.
Саша ушла на следующий день. Ушла из его жизни так же стремительно, как и появилась.
А он возвращался вечерами в пустую квартиру, где все дышало ею – от занавесок до торшера с оранжевым, похожим на половинку огромного апельсина абажуром, и чувствовал себя калекой. После ампутации же не бывает абсолютно здоровых людей. Кому-то удаляют пальцы, руки, ноги. Ему – душу. Дмитрию всегда казалось, что Саша в его жизни – константа.
Может перемениться все – город, друзья, работа. После успеха придет неудача. Сегодня светит солнце, завтра пронесется ураган. Все изменчиво, все непостоянно. И только Саша незыблема. Оказалось, ошибся.
Пришлось учиться жить с ампутацией и терпеть фантомные боли. Ждать, а вдруг сегодня вернется? А вдруг позвонит? Напишет?..
Нет. Не звонила. Не писала. Отрезала. Как свои волосы.
Правда, про дни рождения помнила. Ну и, само собой, про Новый год.
«Поздравляю с Новым годом! Будь здоров и счастлив».
Мы же все вежливые, сохраняем цивилизованные отношения.
Намучился с ним Ромка тогда будь здоров. Сначала поставлял виски, потом слушал нетрезвые излияния души, потом брал за шкирку и заставлял встряхнуться, фонтанировал идеями одна безумнее другой, постепенно возвращал в лоно любимой работы и дорогого сердцу клуба. Так потихоньку и вытащил.
А теперь Одинцов этому Ромке – своему лучшему и проверенному другу – соврал.
