— Тебе не надоело валять дурака, Вика? Ну серьезно?
Понимай я хотя бы примерно, что он от меня хочет — я, возможно, и не отказалась бы нарочно подергать его за усы, но я у меня на этот счет нет ни единой мысли. На кого еще я могу работать, если даже со своими обязанностями в «Гринтек» еле-еле справлялась?
— Лекс, я правда не понимаю…
— Правда? — грубо перебивает он. — Ты все время это говоришь — правда, правда, правда… На воре и шапка горит, да, Викуля?
Бессмысленно напоминать ему, что я просила так меня не называть — он только еще чаще начнет это делать, мне назло.
Хотя, какая разница, если эта наша встреча — последняя? Может, воспользоваться случаем и высказать ему все, что я о нем думаю?
— Яновский, я понятия не имею, о чем ты говоришь, но, если тебе нравится думать, что в перерывах между исполнением своих служебных обязанностей в «Гринтек» работала доставщиком пиццы — кто я такая, чтобы тебя разубеждать.
— Пятьсот тысяч, Виктория.
Получишь любым удобным тебе способом, в любой удобной тебе валюте. Просто назови имя — и твоя жизнь снова превратиться в сказку.
— А твоя, Лекс, превратится в кошмар, если через пять минут на моем счету не будет тех пяти, на которые мы с тобой договорились.
Я быстро нахожу в телефоне страницу его драгоценной невестушки и сую ему под нос. Лекс несколько секунд тупит в экран, а потом со злостью поджимает губы. Я предусмотрительно сую телефон в сумку, а сумку накидываю на плечо.
Если Яновский попытается его отнять — ему придется для начала избавиться от моей руки, а делать это в публичном модном месте ума не хватит даже ему.
— Ты думал, что у тебя все покрыто завесой тайны, да? — наступает моя очередь язвить. Ну его… в пень! Раз сегодня наша с ним лебединая песня, то на прощанье я хотя бы отведу душу. — Типа, если ты засрал ей голову, почему нельзя выставлять ваши совместные фотки, то никто не узнает, с кем встречается завидный холостяк Алексей Яновский? Серьезно? А шутку о том, что каждая женщина — целый Джеймс Бонд в юбке, ты тоже, наверное, не слышал?
Лекс обдает меня новой смертельной порцией презрения, но сейчас мне уже все равно.
Вернусь домой, закроюсь на ключ и дам себе ровно три дня погоревать. Выплачу все то дерьмо, которым Яновским полил мои к нему чувства, а потом запрещу своему сердцу даже вспоминать о том, кто это такой.
