Никогда не простила бы себе, если бы с Алабастером что-нибудь случилось.
– Да, Клейтон этого бы не пережил: конь очень много для него значит не только из-за родословной. Если бы не Алабастер, виконт, наверное, до сих пор оставался бы холостяком, – усмехнулся Рис.
Джулиана, глядя в огонь, кивнула.
– Да, леди Теодора мне рассказывала эту забавную историю."
"– Уж куда забавнее: раз – и уже возле алтаря, скован по рукам и ногам, – отозвался Рис, делая еще глоток из кружки.
Улыбка сползла с лица Джулианы.
– Не думала, что так напугаю маму.
Мне просто хотелось на время сбежать.
– Сбежать от чего? – прищурился Рис.
Джулиана пожала плечами и уставилась на сцепленные на коленях руки.
– От жизни, от всех «нельзя», «не принято», «не пристало».
Рис поставил кружку на пол.
– Что-то случилось?
– Ничего. – Она немного помолчала и глубоко вздохнула. – И в то же время все.
Рис медленно кивнул.
– Похоже, понимаю. И пусть ты обозвала меня лошадиной задницей, когда мы виделись в последний раз, я все же готов тебя выслушать, если хочешь поговорить.
Джулиана некоторое время как будто обдумывала это предложение, затем потерла костяшками пальцев лоб.
– Я просто думала… понимаешь, думала, что все будет гораздо проще.
– Что именно? – уточнил Рис, глядя на нее.
Она повернулась к нему.
– Полюбить. Выйти замуж.
– Полюбить? Ты имеешь в виду Мердока? – Почему, пока ждал ответа, сердце его колотилось так, словно собиралось выскочить из груди?
– Я пыталась, – призналась Джулиана, глядя в сторону, – но ничего не получается.
А вчера вечером он наговорил мне такого, что, думается, не стоит и пытаться.
Помимо облегчения от этих слов Рис невольно ощутил желание защитить ее, разраставшееся в груди.
– Что же такое он тебе сказал?
– Он не считает нужным согласовывать со мной дату свадьбы, например. Кроме того, для него странно, что у нас в семье принято советоваться друг с другом, прежде чем принять то или иное решение, а мое мнение вообще не следует принимать в расчет.
Рис поморщился и глубоко вздохнул.
Дождь лупил в окна, ветер выл.
– Мне очень жаль, что я не сумел стать тем мужчиной, в котором ты нуждалась, – вдруг признался Рис.
Она вздернула подбородок и посмотрела ему в глаза: на ресницах дрожали слезы.
– О чем ты сожалеешь? О том, что не сказал про свои раны?
Он думал об этом всю ночь, боялся, что она воспримет это как слабость.
– Да, прости. Хочешь, назови это трусостью: я действительно боялся, что ты больше не захочешь даже слышать обо мне.
