Но самым ужасным было то, что я больше не слышал её свистящего дыхания, которое в последнее время наполняло каждый мой день… — Мам!
Кружка с водой выпала из моих рук, разбившись на части, но я этого толком и не заметил. Просто стоял на пороге комнаты и до рези в глазах вглядывался в серое лицо самого родного человека на земле.
Лишь минут десять спустя я отважился коснуться её руки. Она была холодная и… бездвижная.
***
Следующие часа два отложились в моей памяти отрывками. Я вроде бы был там, а вроде бы и нет. Помню, как сидел у стены на полу, раскачиваясь из стороны в сторону… кажется, кричал, а может быть, рыдал.
Но когда в дом тяжёлой поступью вошла тётя Рая, я не сумел вымолвить ни слова, уткнувшись лицом в колени.
— Понятно, — резюмировала женщина, мимоходом коснувшись моей головы. — Понятно.
Она подошла к кровати и простояла там какое-то время, после чего велела мне:
— Врача нужно позвать. Сбегай.
Я отреагировал молниеносно, выскочив на улицу в носках и без куртки, ослеплённый тупой надеждой… мне же сказали врача позвать! Но тогда я ещё не знал, что доктора нужны не только чтобы спасать жизнь, но и чтобы констатировать смерть…
Уже глубоким вечером, когда тело матери увезли на единственной в городе скорой, мы с отцом сидели на кухне и молчали.
Я так и не смог рассказать ему о том, что опоздал домой…
Всю последующую свою жизнь я пытался убедить себя, что от тех таблеток уже ничего не зависело и что мамино время и так было на исходе. Получалось с переменным успехом. Чувство вины вперемешку со страхом вдруг оказаться разоблачённым ещё долгие годы заставляло меня просыпаться по ночам в холодном поту.
***
После маминых похорон я ударился во все тяжкие, прогуливая уроки, воруя сигареты у отца и через день балуясь самогоном, который мы добывали с приятелями у родственников. Наверное, в тайне надеялся на то, что в один прекрасный день отец не выдержит и попросту свернёт мне шею. Но отчего-то он никак не желал прекращать моих стараний, даже не бил меня, хотя, если честно, мне этого до одури хотелось.
Чтобы хоть кто-нибудь перевёл ту боль, которая рвала моё нутро на куски, на физический уровень. Но батя терпел, лишь иногда ходил на ковёр к директору, где послушно кивал головой. И тогда я решил, что ему просто пофиг на меня и он ждёт не дождётся, когда я сдохну сам. О чём я однажды ему и сообщил в пьяном угаре.
Отцовский гнев не заставил себя ждать, и, схватив меня за ворот футболки, он потащил меня в сени, где стояла большая бочка с водой.
