Едва достигнув того места, где беглецы разувались перед тем, как пройти по равнине, лайки потеряли след. Так и должно быть: лайка — собака особая, за тысячелетия натасканная исключительно на зверя, адские труды и нешуточное количество времени потребуется, чтобы воспитать из нее нечто вроде лагерной овчарки… Невероятно сложно сделать из добряка сенбернара служебно-розыскную собаку, из болонки — ищейку, а из лайки — охотника за людьми. Генотип не тот. Когда невезучий толстяк выскочил из укрытия, лайки проявили кое-какое любопытство — и не более того.
Они не видели в бегущем дичь, добычу."
"Значит, весь подвох в кроссовках — голову можно прозакладывать, обработаны чем-то весьма стойким, источают аромат, который человек не чувствует, а вот охотничья собака ловит ноздрями мгновенно. Лайки идут не за людьми, а за следами их обуви. Но от такого открытия ничуть не легче — весь путь босиком не пройдешь, заменять обувь нечем…
Вошли во двор — пройдя по упавшим половинкам ворот.
Дома, очень похоже, тоже сложены из лиственных бревен, Мазур осторожно похлопал по стене и вновь не ощутил ни следа трухлявости, потрогал ногой нижнюю ступеньку крыльца — выдержала.
Потом поймал за косу Ольгу, приободрившуюся было и совсем было собравшуюся пройти в дом первой. Почти не ощущая неловкости, поклонился и громко проговорил:
— Пусти, дедушка, прохожих людей переночевать, душевно просим…
Слишком прочно в нем засели кое-какие наставления, полученные в детстве.
В таких местах, право же, нужно сначала вежливо попроситься на ночлег, а уж потом входить. Разное бывает, и не обязательно врут…
За спиной фыркнул Егоршин.
— Не фыркайте, не фыркайте, — не оборачиваясь, бросил Мазур. — Не в городе. Как писал один классик — где крещеный народ долго не живет, немудрено кому другому поселиться…
— Вы серьезно?
— Вы городской? — ответил Мазур вопросом.
— Ага.
— Вот и приберегите жизненный опыт для города…
Входная дверь была распахнута настежь.
Мазур мимоходом попытался ее притворить. И на миллиметр не сдвинулась, похоже, петли намертво приржавели. Обширные сени. Широкая лавка у стены, рассохшаяся бочка в углу, какое-то тряпье. Глаза легко привыкли к полумраку, как-никак и на улице было не светлее, да к тому же в окна проникали серебристые полосы лунного света, и Мазур хорошо мог рассмотреть все вокруг.
