Спустя год, посвященный этому новому занятию, экспериментам со всеми мыслимыми веществами: стеклами, драгоценными камнями, кремнем, кристаллами и искусственными кристаллами из сплавов различных стекол, – проще говоря, испробовав столько же вариантов линз, сколько глаз у Аргуса[55], я обнаружил, что нисколько не продвинулся к цели, если не считать обширных познаний в области производства стекла. Я умирал от отчаяния. Мои родители были весьма удивлены полным отсутствием прогресса в моих занятиях медициной (с тех пор, как я приехал в город, я не посетил ни одной лекции), а расходы на мое безумное увлечение были настолько велики, что серьезно меня обременяли.
Я пребывал в этом подавленном состоянии духа, экспериментируя в лаборатории с маленьким алмазом – этот драгоценный камень, благодаря своей способности к преломлению, всегда занимал меня больше других, – когда юноша из Франции, живший этажом выше и имевший привычку заглядывать ко мне время от времени, вошел в комнату."
"Мне кажется, Жюль Симон был евреем.
У него было много иудейских черт характера: любовь к драгоценностям, к красивой одежде, к хорошей жизни. В нем было что-то таинственное. Он всегда пытался что-то продавать – и тем не менее был вхож в высшее общество. Впрочем, его сделки обычно сводились к продаже чего-то одного, например картины, или резной вещицы из слоновой кости, или пары дуэльных пистолетов, или костюма мексиканского кабальеро. Когда я только обставлял свои комнаты, он нанес мне визит, который закончился тем, что я приобрел антикварную серебряную лампу работы Челлини, как он утверждал – настолько красивую, что в это можно было поверить, – и несколько других безделушек для гостиной.
Не представляю, зачем Симону было торговать этой мелочовкой. Было очевидно, что он весьма богат и вхож в лучшие дома города. Впрочем, я полагаю, он позаботился о том, чтобы его сделки не пересекали незримую черту, окружающую верхушку общества. В итоге я пришел к заключению, что эта торговля была не более чем прикрытием для чего-то большего, и зашел так далеко, что начал верить в причастность моего юного знакомого к работорговле.
Впрочем, меня это не касалось.
Теперь же Симон вошел в мою комнату в сильном волнении.
– Ах! Mon ami![56] – воскликнул он, прежде чем я успел поприветствовать его. – Мне посчастливилось стать свидетелем самой изумительной вещи в мире! Я прогуливался до дома мадам… Как называется этот маленький зверек – le renard[57] – по латыни?
– Vulpes, – ответил я.
– Ах да, Vulpes.
