— Пап, я… — выдыхает, опуская вниз глаза, — Прости меня, пап…
Сейчас он не взрослый мужчина, а, скорее, мальчишка. Так больно ужаленный судьбой и в этот момент отпускающий прошлое. Боль, ходившая с ним бок о бок растворяется. Не сразу, постепенно. Это произойдет, я очень в это верю. И сейчас, наблюдая, как сын неловко обнимает папу, а не отца, знаю, что так и будет.
— И ты меня прости, сын, — задевает слух тихое глухое и такое важное.
Я больше не скрываю своих слез, я откровенно плачу, прижав ладонь к счастливой улыбке на губах.
Мы встаем из-за стола, когда начинает смеркаться и едем домой, когда первые звезды занимают свое место на небосводе. И я предчувствую новый этап в отношении этой семьи. Тот недостающий пазл нашелся и встал на место, закрывая все вопросы, вычеркивая ноющие годами неправильные выводы. И давая старым ноющим ранам затянуться.
Глава 37
После разговора, произошедшего между обоими Ветровыми прошло несколько недель. Их отношения начали теплеть, несколько раз они даже ужинали вместе просто так, без причины в виде обсуждения дел или праздника, на котором Макару непременно нужно было бы появиться.
Возвращаясь домой после подобных посиделок мой мужчина выглядел задумчивым, но довольным и я тихо радовалась подобному потеплению.
Потеряв мать, которая скончалась от рака благодаря отнюдь не красочным обстоятельствам, Макар вычеркнул из своей жизни и отца, который, чтобы пережить смерть любимой женщины с головой погрузился в бизнес, оплачивая все без исключения хотелки своего сына.
Сами понимаете, не все измеряется в деньгах и счастье маленького Макара в этот перечень покупок войти просто не могло. Убитый горем мужчина этого не понимал; мальчик, утративший мать объяснить, что именно ему нужно не мог. К психологу в те времена обращаться было не просто не модно, но и унизительно.
У Макара было все: от брендовых дет. садиковских тапочек до бмв х5. Вадим Павлович давал сыну все: от носков от Томми Халфигера до отдельных апартаментов в центре столицы в одном из самых дорогих районов.
Оба они не отдавали и не получали главного: человеческого тепла.
«— Поэтому я и вцепился в тебя, Риша. Ты была настоящей, живой и только моей» — сказал он однажды после подобных посиделок с отцом. Я лишь обняла его и поцеловала. Слова были лишними.
Я так и не съехала от Макара. Тот наш разговор отчетливо дал понять: Макар решил все окончательно и сомнений не допускает. Даже мне. То, что я для него важна, именно такая, не прежняя, гадать не приходилось.
