Слова даются ему тяжело, даже разобрать трудно, что именно он говорит, — не смей омрачать ее память этой грязью! Даже тебе не позволю, щенок! Никогда! Слышишь, никогда здесь никого не было!
Макар меняется в лице. Неверие, не принятие, потерянность, а затем, внимательно вглядевшись в глаза напротив, наверняка силясь найти хоть йоту лжи, на его лице отражается стыд.
— Это правда? — повторяет надломлено.
Вот сейчас.
Сейчас…
Вадим Павлович, придя в себя, отпускает одежду сына, наскоро разгладив грубой рукой.
"
"— Правда. Откуда ты только взял подобную глупость? — Макар на его слова недобро усмехается. И я по взгляду, которым тот откидывает стоящего перед собой отца понимаю: сейчас будет буря… Или ураган. Тот самый, который символизирует натуру моего мужчины.
— Давай хоть сейчас правду, отец, — его губы недобро кривятся на последнем слове, — я сам видел когда-то. Девку, убегающую отсюда в слезах. Как раз перед тем, как я потребовал съехать из этого дворца, который ты упрямо именуешь домом.
Ветров-старший хмурится, вспоминая. Молчит, но видно, что пытается нагнать ускользающие в памяти моменты.
— Не помню, как ее звали уже. Их было много. Тех, которыми я пытался заглушить боль. Забыть ее хоть на секунду… Уверен, в какой-то степени ты понимаешь меня, — кивает в мою сторону. Эти слова — мимолетная слабость мужчины, не привыкшего отчитываться ни перед кем. Особенно в подобной форме, но сегодня, я вижу, сегодня его сыну позволено многое, если не больше, чем многое.
Потому что всему есть предел. Но на этот не заданный вопрос Вадим Павлович отвечает, — Никогда она не была здесь. Как и все они. В том смысле, на который ты намекаешь. Прибежала в истерике после того, как я очертил дозволенные границы. Она была возмущена положением дел. Я не хотел совместного будущего, а она очень хотела. Девчонка закатила скандал, и я завел ее в дом, накапал успокоительного, а после отправил домой. Если уж ты захотел покопаться в моей жизни, то изволь сделать лицо попроще, сынок, — кидает оскорбленно.
И я его понимаю. Его заставляют оправдываться и он должен, потому что это не прохожий, а собственный сын. Но даже Макар не имеет права заходить настолько далеко.
Он, мой Макар, замирает. Выглядит при этом потерянным. Обида на отца, в которую он верил столько лет рассыпалась в один миг, за один разговор, считанные болезненные секунды, подарившие, наконец, спокойствие, если не освобождение, отразившееся на его лице.
