— Раньше ты мне и слово лишнее сказать боялась, а теперь не только разговариваешь, но и постоянно споришь.
— Я? Спорю? Ну что вы, как можно?
Как ни пыталась держать себя в руках, ирония все-таки пробилась в голосе. Проклятая натура! Нет бы продолжать играть робкую барышню, а я, когда волнуюсь, смолчать не могу. Видимо, поэтому и несет меня все время.
— Вот об этом я и говорю, — нахмурился опекун. — Если бы я лично не просканировал твою ауру, то решил бы, что передо мной совсем не Изабелла Бернстоф, а ее более смелый двойник.
— Но это ведь я, Белла.
— Я вижу. Но вижу и то, как ты изменилась. К тому же, ты стала чаще улыбаться.
— А что, до этого было как-то иначе?
Да что ж они все так на этой улыбке зациклились? Неужели Белла совсем не умела выражать эмоции?
— Именно так, — ответил Давенпорт, и мне достался очередной внимательный взгляд.
Что ж, похоже, опекун не отстанет. Придется озвучивать самую приемлемую версию из возможных.
Я твердо посмотрела на сидящего напротив мужчину и уверенно заявила:
— Знаете, лорд Давенпорт, когда оказываешься на пороге смерти, многое видится по-другому.
Так что да, вы правы, я действительно изменилась. И вряд ли уже когда-либо стану прежней.
— Вот об этом я и говорю, и хочу знать, что ты помнишь из того времени, что провела за Гранью.
Холодные глаза вспыхнули, осветив бесстрастное обычно лицо.
— Почти ничего. Только серый туман и мертвенную тишину.
Я импровизировала, изо всех сил напрягая воображение и пытаясь представить, что могло быть там, за неведомой Гранью.
— Ах да, еще, мне кажется, что я видела свет. В конце длинного тоннеля. Я все шла и шла по этому темному коридору, а когда, наконец, вышла из него, то очнулась в собственной спальне, а рядом был Келд. А потом пришел доктор Штерн, ну и дальше вы все знаете.
— Значит, свет в конце тоннеля? — задумчиво переспросил Давенпорт, поглаживая гравировку, и блеск в его глазах погас.
— Именно. А то, что я изменилась… Знаете, я не помню ничего, что было до падения, но уверена в одном — если я сейчас веду себя по-другому, то это от того, что впервые в жизни могу быть собой и не оглядываться ни на условности, ни на правила, ни на мнение обо мне окружающих.
Давенпорт ничего не сказал. Он продолжал крутить в руках часы, обдумывая какую-то мысль. А потом неожиданно улыбнулся, отчего его лицо преобразилось, став удивительно открытым и живым, и тихо произнес:
— Что ж, возможно, это не так уж и плохо.
Он посмотрел на меня, и в душе что-то откликнулось.
