— Слушаюсь, господин начальник полиции!
Гауптштурмфюрер и Калач прошли в дом.
В комнате за столом сидел полицейский Волков.
Завидев начальство, он встал и хотел было начать доклад, но Бонке не позволил ему это сделать.
— Меньше слов! Слушай своего начальника.
Вскоре Волков ушел к Вороне. Послышался скрежет стартера и звук заработавшего двигателя.
Калач толкнул ногой дверь соседней комнаты. Это была спальня бывших хозяев, достаточно большая, чтобы в ней поместились пять человек. Евреи сидели на двух кроватях.
На одной муж с женой, на второй дети.
Калач усмехнулся.
— А вот и мы. Один вопрос, Годман.
— Да, господин Калач.
— В доме есть пустые комнаты. Почему вы все тут?
— Так распорядился начальник нашей охраны.
— Вот как. Ну что ж, может, и правильно распорядился. Годман — в соседнюю комнату, остальным сидеть здесь.
Глава еврейского семейства вышел в большую комнату и встал посредине, ожидая допроса. Иначе зачем его вывели бы сюда? Да и обещали эти подонки поговорить с ним.
Годман догадывался, что интересует эсэсовца и полицая.
Бонке сел за стол, для чего-то расстегнул кобуру.
Калач подошел вплотную к Годману.
— Я хочу знать, еврей, где в городе ты оставил свое золото и другие ценности, которые не смог взять с собой? Ответишь правдиво — мы завтра же отправим тебя и семью в городское гетто. Попытаешься обмануть — очень пожалеешь. Ну?.. У нас с господином гауптштурмфюрером не так много времени, да и других дел полно. Говори!
Годман скрестил руки на груди:"
"— Господа, всем святым клянусь, что я отдал вам это все, что у меня было.
В городе я ничего не оставлял. Зачем, если не смог бы никогда вернуться?
Калач, не раздумывая, ударил еврея в солнечное сплетение. Годман согнулся пополам, широко раскрыл рот.
Калач нагнулся к нему.
— Дыши глубже, еврей, на пятках попрыгай, полегчает.
— За что?
— За что, спрашиваешь? За неправильный ответ.
— Но я сказал правду.
Удар в переносицу отбросил еврея к стене. Из носа Годмана пошла кровь.
Он вытирал ее, но не мог остановить.
Гауптштурмфюрер поморщился.
— Мирон, неужели нельзя обойтись без этого?
— Но вы же видите, господин Бонке, что этот еврей не желает говорить правду.
— Толку от того, что ты изуродуешь его. Нет, я, конечно, не имею ничего против, но время, Мирон!
Калач усмехнулся.
— Я понял вас, господин Бонке. Обойдемся без большой крови. — Он рванул дверь спальни и крикнул: — Дочь Соня, на выход.
Сара Абрамовна вскочила.
