Более того, они доказали, что могут разбить нас в поле! Полковник Хагино, уже удалось что-то узнать о том отряде?
— Сведения противоречивые, — начал тот. — Мы собрали отстрелянные гильзы на поле боя у Чонджу и севернее, где прошло полевое сражение, и благодаря этому смогли частично восстановить их тактику. Если коротко, то враг опередил нас в маневре, зажал со все стороны и принудил сдаться. Вскрытие могил показало, что в плен было захвачено более трехсот человек, в том числе выехавший на передовую майор Факуда.
Все было еще хуже, чем казалось. Куроки с трудом удержался, чтобы не бросить взгляд в дальний угол, где стояли приглашенные на собрание иностранные наблюдатели. Можно было и придержать их на расстоянии, но что бы они тогда понаписали? Нет, Куроки был обязан показать всем, что ничего страшного не случилось.
— Что ж, — он кивнул Хагино, как раз закончившему доклад, — значит, нам повезло.
На мгновение в помещении повисла тишина. То самое удивление, на которое он и рассчитывал.
— Нам повезло, — продолжил Куроки, — что мы узнали о силе врага еще до первого серьезного боя. Мы готовились к тому, что увидели от русской армии в прошлую войну, но они успели стать сильнее. Подобное нельзя игнорировать, и на следующий бой каждый из нас, каждый из наших солдат должен будет выйти со всем уважением к врагу. Дать бой со всей серьезностью нашего разума и со всем жаром нашей души. Россия сильна, но тем серьезнее будет наша победа.
Каждый из офицеров решительно кивнул — то, чего и ждал Куроки.
Но вот наблюдатели как будто не обратили на его речь никакого внимания, обсуждая что-то свое. И, кажется, они заметили его недовольный взгляд. Вот же позор.
— Прошу прощения, генерал, — Ян Стэндиш Гамильтон изобразил еле заметный поклон. — Я просто не удержался и сказал своему американскому коллеге, что у него появилась возможность повторить успех Луи Буссенара в Англо-бурскую.
— Прошу прощения? — Куроки все никак не мог привыкнуть к витиеватости европейской речи.
"
"— Мой коллега Джон увлекается литературой, — пояснил Гамильтон. — А Луи Буссенар как раз после Англо-бурской написал своего «Капитана Сорви-голову».
— Про того французского парнишку, Жана Грандье, — вспомнил Куроки.
— Изначально тот капитан был буром, но кто же во Франции станет про такое читать, — снова улыбнулся Гамильтон. — Так вот из устроившего вам проблемы русского офицера тоже может получиться такой вот Casse-Cou, сорвиголова.
