— Враг нанес отвлекающий удар гвардией, а потом попытался обойти нас 12-й дивизией Иноуэ, — я заодно обратил внимание на одну из общих тактик Японии на этой войне: использовать гвардию для отвлекающего маневра. — Мы смогли устоять, и в итоге в районе пяти часов вечера враг отвел свои войска за Ялу.
— Каким образом вы смогли их сдержать? — задал вопрос еще один генерал, присоединившийся к разговору. Вернее, адмирал, если судить по мундиру.
— Ваше высокопревосходительство, — я вежливо склонил голову, сделав единственный возможный вывод о том, кто так неожиданно попался мне на пути.
— Все просто, мы укрепили позиции. Отходили, когда враг начинал огневую подготовку, и встречали его, когда тот лез вперед.
— И все? — наместник Алексеев мне явно не поверил.
— Еще была надежда устроить японцам битву при Геттисберге — придержали нашу батарею за пределами работы их гаубиц, а потом вдарили на все собранные три тысячи снарядов.
— Сколько? — первый генерал закашлялся. — Сколько у вас было пушек? И сколько вы стреляли?
— Полчаса, 8 пушек, никакой контрбатарейной стрельбы, работали только по пехоте.
И знаете, ваше превосходительство, — теперь я признал и Куропаткина, — что-то мне подсказывает, что дальше мы будем тратить этих снарядов только больше. И мы сами, и японцы!
Следующие десять минут из меня вытрясали все детали сражения на Ялу, потом подробности нашего отхода, особенно заинтересовавшись слухами о высадке при Бицзыво. Оказывается, наша ставка об этом только догадывалась и точную информацию еще ожидала.
Правда, мне словно до последнего не хотели верить.
— Откуда тут 11-й полк? — продолжал пытать меня Куропаткин.
— Помогли им отступить, а потом они помогли нам удерживать японцев.
— Вы говорили, что у вас 8 пушек, но я вижу почти 2 десятка.
— А это мы смогли забрать с собой часть разбомбленных японцами батарей 6-й дивизии. Раз уж поле боя осталось за нами, то грех было не воспользоваться случаем.
И, кажется, именно пушки окончательно переломили ситуацию.
В это время, когда брошенное оружие считалось не очередным расходником, а уроном чести не меньшим, чем потеря знамени — это была серьезная добыча. И пусть очень многие в свитах Куропаткина и Алексеева продолжали смотреть на меня с сомнением, сами генералы весьма воодушевились.
Более того, раз уж приехали, они решили лично поблагодарить солдат за храбрость, за упорство, за беспримерный подвиг — это я цитирую. Все остались очень довольны.
