Но случилось так, что, когда он возвращался домой пешком, на него напали и отобрали у него расписку в получении денег, которую выдал ему Эрсан. Нападавшие так сильно избили Робера, что он до сих пор не встает с кровати.
— Какая жестокость! — воскликнула я."
"— Да, — согласился Арно, — и многие полагают, что к этому нападению мог приложить руку сам граф. Он давно уже положил глаз на особняк Роберов и надеялся, что если его милость не сможет вовремя заплатить, то тот достанется ему.
— Что же говорит об этом сам граф?
— Что в тот вечер барон к нему не приходил, хотя он его ждал.
По его версии, на Робера напали на пути к нему, а не от него. Забрали деньги, ударили по голове — вот его милость всё и перепутал. Если вы спросите меня, ваша светлость, кому из них двоих склонен верить я, то я не отвечу — конечно, барон не стал бы обвинять графа без должных оснований, но из-за удара по голове у него могли быть провалы в памяти. Хотя от таких людей, как граф Эрсан, можно ожидать чего угодно.
— Кто же третий возможный покупатель? — спросила я.
Месье Арно небрежно взмахнул рукой.
— О, ваша светлость, можете не принимать его всерьез. Это — виконт Анри де Кавелье, жених мадемуазель де Робер. Ему, конечно, очень хочется сделать подарок своей невесте в виде ее родного гнезда, но, боюсь, такой подарок ему совсем не по карману. Он примет участие в торгах, но вряд ли поднимет цену выше пятнадцати тысяч риэлей, а для победы, мне кажется, придется заплатить тысяч на десять больше.
Месье Арно оказался отличным информатором — события на аукционе разворачивались именно так, как он и говорил. Цена со стартовой в двенадцать с половиной тысяч риэлей быстро поднялась до пятнадцати, и виконт де Кавелье подал свой голос лишь однажды. Тягаться с теми зубрами, которые там собрались, было ему не по силам.
Хотя эта молодая пара — и виконт, и мадемуазель де Робер, — мне понравилась. Правда, улыбчивую девочку с румянцем на щеках, с которой я когда-то сидела за одним столом, в нынешней Лауре Робер разглядеть было трудно.
Должно быть, они с отцом уже давно были стеснены в средствах, и это было заметно и в бледности и худобе ее лица, и в простоте уже не новой одежды. Только ее светлые локоны — длинные и волнистые — остались прежними.
Мне понравилось, как отважно она бросилась на графа Эрсана, пусть даже это и не привело ни к какому результату.
