— Блять, Игнат! — отец кидается ко мне, пытается отобрать опасно скрипящий телефон, но я не даюсь, хриплю, словно зомбак, стискиваю проклятый гаджет, прижимаю его к животу, — Игнат! Да еб твою… Охрана! Врача! Врача сюда! Вы нахуя его по башке так били? Я разъебу тут всех, если у него чего-то будет!
Влетает бригада охры, между ними затесался мужик в медицинском костюме.
Меня тут же, на стуле, держат и всаживают в вену укол.
В голове все плывет на мгновение, а затем…
Затем становится холодно. И мертво.
Я смотрю отрешенно, как мой телефон кочует к отцу, как он смотрит сообщения, фото.
Хмыкает.
Поднимаю на него взгляд.
Если хоть что-то пизданет сейчас, клянусь, я из пола выверну этот гребанный стул и разъебу о его башку.
Но отец меня хорошо знает. Потому молчит.
Кидает телефон на стол, жестом отсылает охру и врача, ждет, пока закроется дверь.
— На, кури. — Всовывает мне в рот сигарету, сам тоже прикуривает, отходит к окну, забранному решеткой.
— Мне жаль.
Не отвечаю.
Мне похуй на его слова и его жалость.
Смотрю только на телефон, где застыла картинка.
Малышка, такая нежная, мягкая после сна. Я знаю, как она обычно выглядит, едва-едва пробуждаясь, столько фоток ее тут, на этом же телефоне. В постели, голенькой, прикрытой волосами, с сонно чмокающими зацелованными губками, замученной, затисканной мной и Лехой…
В голове от одного воспоминания взрываются фейерверки, и я рычу снова.
Отец не поворачивается, смотрит в окно.
— Так бывает, сын.
Он очень редко со мной говорит таким тоном, особенно в последнее время.
Чаще или рычит или нахуй шлет. Высокие у нас отношения, да.
— Надо идти дальше. Вы с Камнем вперлись. В той тачке был полный фарш, начиная от мета и заканчивая фальшивыми бабками. О чем вы думали, когда соглашались перегнать, даже не хочу представлять. Суть в том, что я не вытащу вас обоих.
— Его вытаскивай.
Отец поворачивается ко мне, выгибает бровь.
— Альтруист? Или сдохнуть решил? Из-за бабы?
— Не говори о ней.
— А я не о ней. Я о тебе, долбаке.
— Сам все решу.
— Решишь ты. Решальщик, блять.
— Я сказал…
— Заткнись, — тон отца до такой степени жесткий, что я реально замолкаю. — Я сказал, что вытащить вас обоих не могу. Но смягчить могу. Ему. Если все подпишешь, то он уедет не на восемь лет, а на три года.
— А я?
— А ты — в закрытую военную часть. На контракт. Пока все не утрясется.
— Нет. Если подпишу, получится, что Камень паровозом пойдет…
— Если не подпишешь, то ему не скостят. Он сам подпишет.
— Вряд ли.
