И от этого еще горше становится, еще тяжелее…
Все у меня наперекосяк! И только хуже и хуже ведь! Такая тяжелая она, взрослая жизнь, такая жестокая!
— Вась… — Сашка в растерянности снова опускается на корточки передо мной, принимается вытирать горячими пальцами слезы со щек, — Вась, ну прости… Я просто разозлился… Мы думали, ты реально болеешь, а ты… Ну ты тоже нас пойми…
— Я боле-е-ею-у-у-у… — с подвывом выходит у меня, словно у заправской плакальщицы, — я пра-а-авда-а-а…
— Да? — Он вздыхает, затем стягивает меня с табуреточки, поднимает за локти вверх, обнимает, гладит по голове, — ну прости тогда… Просто эти пятна… Ну, знаешь… Мы же не слепые… И знаем, что это такое… Конечно, одно другому не мешает, но мы как-то думали, что у тебя совсем сил нет…
— У меня их и нет, — я уже успокаиваюсь постепенно, грустно хлюпаю носом, беззастенчиво трусь мокрой щекой о Сашкину футболку.
В его объятиях надежно и спокойно, словно брат меня обнимает, утешает.
— Я так устала… И сессия еще эта… И заболела… И не в голосе что-то совсем сегодня…
— Да это мы дураки, — вздыхает Сашка, поглаживая меня по растрепанной косе.
— Вась, мы просто не учли, что ты после болезни, да, — подключается Рафик, встает и подходит ближе, — и вообще… Какого хера тебя только Колесник утешает? Может, я тоже хочу!
— И я, — подает голос Артем.
— А еще кто? — раздается неожиданно холодный голос из зала.
Я вздрагиваю, а затем аккуратно выбираюсь из ставших чуть напряженными рук Сашки.
— Камень, ты немного неправильно все… — начинает Сашка, предусмотрительно отходя от меня на расстояние метра. Сообразительный Рафик уже отмелся к выходу со сцены, а Артем вообще шагнул в тень кулис, удачно притворившись молчаливым привидением.
В итоге, я остаюсь стоять одна посреди сцены, освещенная со всех сторон, словно главная героиня пьесы. Трагедии, надо полагать.
Камень стоит примерно в районе седьмого ряда, и с моего места отлично видно, насколько тяжелый у него взгляд и как сильно напряжены широченные плечи под легкой кожаной курткой.
От жесткого прессинга его глаз хочется скрыться, сделаться маленькой-маленькой, но я, против своего животного, рабского какого-то желания, выпрямляюсь и сдуваю с лица волосы. В конце концов, мне нечего объяснять. И у него никаких прав спрашивать… Что бы ни происходило между нами сегодня утром.
