При этакой лихости ""водилы"", не ровён час на какой-нибудь приличной кочке всё это посыпется в разные стороны.
Вскоре ход значительно замедлился — очевидно, дорога стала хуже. Я выглянула в окно — ну так и есть. Участок пути развезло вчерашним дождиком и разбило колёсами телег и повозок всех мастей. Настроение Афанасия, видать, изменилось. Потому, что с улицы вдруг донеслось душевное и протяжное пение:
С рубежного оскола,
белой щербью мостово-ой,
в третий конь, третий дён добира-а-а-я
К высокому престолу,
от поклажи сам не свой,
ехал княжи-ы-ый вестовой…
Глубокий грудной бас крестьянина разлетался, кажется, на мили вокруг.
Некоторое время ещё поглазев на верстовые столбы, вслушиваясь в слова, угнездилась на широком сиденье-диванчике. (Одеяло я, кстати, всё-таки нашла).
А вёз он не гостинец,
не подарки для родны-ы-х,
не диковин закатного кра-а-а-ю,
Не к чадам, а в детинец,
для придворных-столбовых,
две корчажк-и-и смоляных…***
Очень сильно хотелось дослушать до конца, но нервное напряжение последних дней давало о себе знать.
А размеренное покачивание и довольно приятное пение возницы успокаивало и убаюкивало. Как я ни боролась с накрывающей сознание дрёмой — сон брал надо мной верх.
— Что ж там в корчажках-то? — думала я, перестав бороться с усталостью и слипающимися глазами, — Нужно будет обязательно попросить Афанасия спеть для меня эту песню ещё раз.
Проснулась от того, что мой кучер крепко ругался с кем-то на улице.
— Что ж ты, окаянная голова, людям проезду не даёшь. Расшаперился на всю дорогу, аки барин какой! — грохотал он.
Я выползла из своего уютного гнёздышка и выглянула в окошко. Оказалось, что мы остановились у какого-то трактира. Или как тут называются придорожные заведения? Точно, ""Трактиръ Старая телега"" было выведено на вывеске.
Голод тут же дал о себе знать. Автоматически сглотнув, осторожно приоткрыла дверь и высунула нос наружу.
*Дормез — просторная карета для дальних путешествий, в которой можно было спать (от французского dormeuse — спящая). Такую могла тащить только шестерка лошадей. ≪Низ экипажа внутри был устлан сеном, а сверху лежали перины, — вспоминала мемуаристка Елизавета Водовозова (1844–1923). — Когда чувствовалась потребность посидеть, узлы, ящички и картонки отодвигались в сторону, а сиденье устраивалось из подушек и одеял≫.
