Но проницательный Андрей Васильевич, конечно и сам спустя секунды догадался, в чём дело. Кашлянув и едва уловимо приподняв бровь, он вежливо раскланялся и отбыл. А я в самом отвратительном настроении отправилась в комнату.
На душе было погано. Перед глазами стояло бледное серьёзное и расстроенное лицо графа. Что-то трепетное, нежное и хрупкое, только зародившееся между нами рассыпалось на глазах под гнётом нелепости ситуации.
— Нет, ну зачем было даже не уходить, а прямо-таки сбегать? — возмущённо думалось мне, — Неужели трудно было просто спросить.
Ну или минуту подождать — всё само бы прояснилось и встало на свои места.
— Ага, посмотрела бы на себя в такой ситуации — тут же искала оправдания графу.
— В конце концов, я — вообще пострадавшая слабая девушка. Это несправедливо! — тут же снова начинала булькать я.
Ещё противно ныла рука. И вообще хотелось поплакать. И чтобы кто-нибудь пожалел, подул и всё прошло. Как в детстве.
Слава богу, в этот момент появилась Марта.
— Фам слетует опъясниться.
— присев рядом и мягко обняв за плечи, без лишних предисловий сказала она.
— Не хочу никому ничего доказывать. Как будто оправдываться. Да и с какой стати? Глупость какая. — упрямо ответила я. — Кто действительно желает знать истину — спрашивает.
— Ох, тефочка моя, мякче, мякче. Не стоит так категорично осушдать горячее сердце.
Я молча уткнулась ей в плечо.
— Но догонять и доказывать никому ничего не буду. — настырно буркнула оттуда.
Наставница огорчённо вздохнула, осознавая и правоту моих доводов, и глупость, и патовость ситуации.
Ничем, кроме вот этого тёплого сердечного участия, помочь она не могла, и от этого расстраивалась ещё сильнее.
— Фсё налатится, Алисочка, фсё опязательно налатится. — тихонько покачивая меня прошептала наставница.
— Хотелось бы верить, но что-то я очень в этом сомневаюсь.
Всю последовавшую неделю Марта бодрила меня уверенным видом и баловала вкусняшкми. К больной теме больше не возвращались. И в самом деле — что тут говорить? Боль в руке угасала, а в душе — напротив всё сильнее ныла противная заноза.
К концу указанного времени снова заехал доктор. Сказал, что если дальше так пойдёт — через неделю можно будет снять повязку.
В тот же день посыльный принёс записку от графа.
Кровь от этого известия прилила к лицу и тут же отхлынула, сбив дыхание и заставляя дрожать голос. Марта, тщательно скрывая волнение за меня, вышла из комнаты, чтобы не стоять над душой.
