Я даже замедлила шаг, собираясь с духом, как пловец перед нырком в глубину. Ну или прыжком с вышки. Боже, что я сейчас ему скажу?!
— Афанасий, познакомься, это Ефросинья и Мария. — сделав максимально беспечное лицо, заявила я.
А что было делать, если означенные барышни уже резвым аллюром неслись в мою сторону.
— Здрась-сьте. — поздоровался кучер, недоумённо скосив глаз в мою сторону.
— Я это… крепостных купила. — набравшись духа, заявила я, — Наследство мне от тётки дальней перепало.
Вопреки моим самым ужасным предположениям, Афанасия совершенно недуманно-негаданно устроило такое моё объяснение.
И даже упрёка, который я почему-то непременно ожидала увидеть (типа, ""и ты, Брут?..""), в его глазах не появилось.
Осмелев немного от того, что пока довольно легко удалось объяснить своё приобретение, я, состроив деловое лицо, брякнула, что теперь надо срочно подыскать маленькую комнатку для них, пока я не закончу все необходимые дела в доме Щербаковых.
Переживать, а, в моей ситуации, точнее даже надеяться, что барышни сбегут — не приходилось совершенно.
— Ну дык это можно. — невозмутимо ответил Афанасий."
"Мне иногда казалось, что он вообще в состоянии решить любой вопрос, всегда зная по какой части к кому обратиться. Так же оказалось и с экстренным поиском подходящего жилья для моих ""девок"". (И смех, и грех, ей-богу.)
Вообще-то я планировала купить для себя небольшой домишко, но, как понимаете, такие дела вот так ""с кондачка"" не решаются. Поэтому пришлось пожертвовать три рубля на месяц проживания в крошечной комнатке*, пять рублей выделить им на скромное проживание (хотя бы для начала — больше-то всё равно не было) и с почти пустым кошельком и не солоно, что называется, хлебавши отправляться домой.
За этот месяц нужно было срочно решить все вопросы и, не подставляя своих работодателей, с хорошим друг о друге впечатлением с ними попрощаться. Опять же домик приобрести.
Так вот, что касается моих девонек. Ефросинье оказалось всего тридцать пять лет.
Однако тётка была настолько неухоженна и затасканна жизнью, что меньше сорока пяти я бы ей внешне не дала. Худощавая, с загрубевшей кожей, натруженными рукамии загнанным взглядом — она производила тягостное впечатление.
Однако, думается, если её откормить, переодеть из этого на сто рядов штопанного дранья во что-то новое и дать немного пожить спокойной жизнью — она станет ещё очень даже ничего. Не писаной красавицей, конечно, но вполне приятной женщиной.
