Соскочив с кровати, я хотела убежать в аптеку. Очень надеялась уйти, не прощаясь, без объяснений. Да и не знаю, как это объяснить. Мне нужно было исключить беременность и подумать.
Я, в конце концов, девочка и имею право испугаться.
Он что-то спрашивает, а у меня в ушах звенит. Что-то мямлю, не зная, как объяснить свое детское поведение. А потом Рустам срывается. И говорит все то, что я хотела услышать. Все то, чего мне не хватало, полностью отражая мои чувства. Но я не успеваю ему об этом сказать и оправдать свое глупое поведение.
Рустам бледнеет и сползает по стене…
И вот теперь мне действительно страшно. Очень страшно за то, что я могу его потерять.
Раньше хотелось, чтобы он ушел из моей жизни, провалился сквозь землю, а теперь мне дико страшно потерять этого мужчину.
Скорая, врачи, больница…
Меня оттесняют, оставляя в коридоре. Остаюсь, растерянно оглядываясь. Ощущаю себя беспомощной, потерянной. Кажется, мое сердце тоже даёт сбой. Оно колотится так, словно вот-вот выпрыгнет из груди.
Сажусь на кожаный больничный диванчик и закрываю лицо руками. Наверное, я только сейчас осознаю, насколько мне дорог этот деспот. У нас не было ничего и одновременно было все.
Начинает трясти от волнения. Никак не могу с собой справиться. Словно там, где-то в недрах этой больницы, умирает часть меня. Какая-то очень значимая часть.
Десятки раз видела, как этот мужчина глотает таблетки. Мне было все равно. Думала только о себе.
Почему ни разу не спросила об этом у Рустама?
Я ведь даже не могу вмешаться.
Я никто ему. И уйти не могу.
Если бы я не запаниковала, то ничего бы этого не было. К панике добавляется жуткое чувство вины.
Так и сижу, уткнувшись в руки. Молюсь про себя. Нет, молитв я совсем не знаю. Просто прошу кого-то свыше о здоровье Рустама. Я даже забываю, что бежала в аптеку, чтобы выпить заветную таблетку «после». Пусть все будет, как решит Бог."
"Вздрагиваю, когда к моему плечу прикасается сильная мужская рука. Поднимаю голову и вижу того самого медведя – начальник охраны Рустама.
Только он изменился очень. Если бы я увидела его издалека, то не узнала бы. Похудел, осунулся, глаза усталые. На шее появились татуировки, добавляя ему суровости. У него синие и очень холодные глаза, ледяные и безжизненные. Такие, что бьет ознобом.
— Диана, кажется? — пытается вспомнить мое имя. Киваю. — Все хорошо, Диана. Пойдёмте.
Я не знаю, куда он меня ведёт, но встаю и иду за Робертом.
Поднимаемся на третий этаж.
