– А как мы без суда будем доказывать твое отцовство и добиваться прав на сына?
– Никак, – отклоняюсь и отворачиваюсь к окну. – Поможешь Меркунову отказаться от Владика и развестись с Евой. После этого я попрошу ее разрешения на усыновление.
– А если она не даст согласие, мы воспользуемся твоим тестом ДНК? – цепляется за любую нить Воскресенский, лишь бы довести дело до конца, но я резко обрубаю ее.
– Нет. Если она против, то я не буду отбирать ребенка у матери, – произношу строго и серьезно.
В глубине души верю, что у нас с Евой получится создать настоящую семью.
И ничто нам не помешает. Я готов пойти на все ради нас.
Но все-таки… Одинокий червячок сомнения продолжает выгрызать дыру в моей груди.
Что если Ева узнает правду? Что если я потеряю ее? Их?
Сминаю свой тест. К черту! Если придется, всю лабораторию спалю, а медикам рты заклею.
– Она не мать. А ты идиот, – разочарованно выдыхает Костя. Злится на меня и не принимает мое решение. – Между бабой и детьми всегда надо выбирать детей! Они не предадут, – тычет указательным пальцем в стол, и глухой звук ударов разносится по кабинету.
– Я в свое время так и поступил – и ни секунды не пожалел, – «добивает» измученное дерево ладонью.
– У тебя была совершенно другая ситуация, – отрицательно качаю головой. – Я выбираю семью, пойми! И не сравнивай Еву со своей бывшей женой. Она другая, чистая. И не заслуживает всего этого дерьма, – крепче сжимаю в кулаке листок с результатом.
– Все они «не такие», – выплевывает ядовито. – До поры до времени. А при малейшей трудности – нож в спину, – делает характерный взмах рукой.
Осознаю, что Воскресенский сейчас не столько о Еве говорит, сколько транслирует свой личный негативный опыт. Женщины слились для него в одно сплошное мрачное пятно. Он не различает их. Меряет всех по своей бывшей жене, которая его предала.
Все понимаю, но… Руки чешутся зарядить другу по морде.
– Ева меня из могилы вытащила, – с трудом разжав кулаки, выдавливаю из себя. – Я без нее не жилец.
Воскресенский меняется в лице, окидывает меня долгим взглядом, более внимательным, чем когда мы стояли у кабинета.
Медлит с ответом, будто подбирает правильные слова. А может, ему нечего сказать в противовес.
Повисшую тишину разрывают скрип открывшейся двери и цокот невысоких каблуков. Мы с Костей одновременно оглядываемся на вернувшуюся девушку-медика. А потом смотрим друг на друга. Переговариваемся взглядами.
– Ты все понял? – цежу сквозь зубы.
И выдыхаю с облегчением, когда Воскресенский кивает.
