— Черта с два я разрешу тебе тереться своей киск…да не важно чем…вообщем… задницей о бёдра твоего дружка! Это не танец! Это тоже самое, что и фокстрот лёжа! И если ты не оставишь эту долбанную затею, я возьму самый широкий ремень и будешь ты, дорогая Ангелина, танцевать боярские танцы у нас в квартире под треки из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»! Я ясно выразился?
— Вот только не нужно мне устраивать сцены ревности! На себя посмотри, Казанова хренов! — черт! Я это сказала вслух? Раз Дима опешил, видимо да.
— Нет танцам! Нет женитьбе! Это моё окончательное НЕТ!
* * *— Ты покинешь это здание лишь в качестве моей жены, Лина! Я разрешу тебе танцевать за стенами в нашей с тобой спальни всего лишь один единственный танец!
Дима резко поднялся на ноги и направился к бару, где находилась нетронутая пачка сигарет. Открыл её, извлёк одну и прикурил, проделав каждое движение настолько проворно и чётко, что я даже и глазом моргнуть не успела, как он снял с себя пиджак и возвратился на прежнее место с пепельницей в руке, вольготно устроившись рядом со мной на диване.
Затянулся горьким, но приятным на запах, дымом, не таким, от которого задыхаешься и тебя выворачивает наизнанку.
— Ты не уточнил, какой именно танец я должна танцевать в нашей общей спальне? — если он сейчас хоть намёк сделает на стриптиз или же танец живота, я докажу ему, что мысль материальна, чего бы мне это не стоило, и сбегу к черту от сюда, так как щёки уже горят адским огнём, а внизу живота, глядя на его завораживающий облик, сладко ноет, да так, что хочется пальчики сжимать на ногах со всей силой от удовольствия.
К нему тянет, будто бы к магниту. Сильно. Неудержимо. Так бы и повисла, как обезьянка, запрыгнув на стройное, крепкое тело, обвивая мертвой хваткой твёрдый торс руками и ногами, чтобы не свалиться на землю от переполняемых меня чувств.
— Лина? — прищурился, выпуская дым из легких, затушил сигарету и отправил пепельницу на рядом стоящий кофейный столик.
Его голос прозвучал настолько низко и волнующе, проникая в каждый нерв, просачиваясь в каждую мою живую клеточку, полностью затрагивая всё чувствительное и горячее во мне. — Иди ко мне, девочка, я хочу тебе кое-что объяснить.
Дима похлопал ладонями по своим бёдрам и я, словно мышь загипнотизированная удавом, перебираюсь на его колени, усаживаюсь верхом, оседлав затаившего дыхание мужчину. Мне хочется кричать и возмущаться и в тоже время упиваться им.
