Герман провёл ладонью по затылку и выдохнул:
— Знаешь, а вот Даня за дело получил… — протянул муж задумчиво. — Вот не за предательство, так за его длинный язык огреб.
Герман покачал головой и шагнул ко мне. Протянул руку, стараясь прикоснуться, но я все вдавилась в гарнитур и во взгляде мужа скользнула обида и укор.
— Ничего не расскажешь? — спросила я упрямо.
— Да нечего там рассказывать! — признался Герман. — Сначала просто вкладывался в строительство, потом считай дом нашли, не хватало денег, я решил перепродать квартиры.
Разницу вернул чуваку, а на остальное снова взял пару квартир и так по кругу. Ну а сейчас просто замораживаю покупками цену на начальном этапе строительства и все. В конце концов пару проектов я и делал для компаний, поэтому был уверен, что достроят…
Герман снова приблизился ко мне и все же прижался всем телом. И мне отчаянно дико хотелось закрыть глаза и не знать про его измену. Не знать про все это, а оказаться на дне рождении Мирона и чтобы вместо признания в том, что у него есть любовница, он Дане рассказывал вот такие вещи.
— Ничего криминального, Кристин… — сказал Герман, не понимая, что его близость хуже ножа резала меня.
— Понятно… — выдохнула я с горечью. — Иди к Мирону, пока я приготовлю ужин…
Я физически почувствовала, как Герман весь напрягся, когда я оттолкнула его. Он почувствовал, что мне рядом с ним было больно.
И ушёл.
Мирон был сегодня в ударе, и мы с Германом как два идиота играли в дурацкий спектакль. Муж рассказывал Мирону что-то про космос, а я как самая чудесная мамочка накрывала ужин.
Я не знала сколько еще смогу притворяться перед сыном, сколько ещё буду скрывать от Мирона правду и отчаянно боялась, что он может потом возненавидеть Германа. Каким бы плохим он не был мужем, но я считала неправильным дискредитировать его перед сыном. И где-то глубоко внутри до дрожи боялась вопроса сына о том, что папа не с нами, потому что Мирон был недостаточно хорошим ребёнком. А дети все так спрашивают и в разводе винят именно себя.
Я тяжело вздохнула.
Выключила воду в ванной и вышла в спальню. Через открытое окно тянуло чьим-то костром. Я залезла под одеяло и зажмурила глаза.
Тик-так…
В детстве я отсчитывала ход секундной стрелки на старых часах, которые висели на входе в зал. Сейчас я считала удары сердца.
И его шаги.
Я не могла его простить.
Я бы очень хотела, чтобы все это оказалось ложью и прощать его не пришлось.
Дверь спальни открылась. Герман медленным тяжёлым шагом прошёл к постели.
