В воздухе витал привычный аромат сушеных трав.
За чистым прилавком, сидел травник и, подслеповато щурясь, пытался читать рукописные буквы в лежащей на столе книге.
Рой слегка сутулился. В серой льняной рубахе, закатанной до рукавов, он почти сливался с окружающим полумраком.
Стоило мне хлопнуть дверью, травник посмотрел на меня. Лицо Роя было сосредоточенным, взгляд — тяжелым и внимательным.
Когда он увидел меня на пороге, его лицо на мгновение стало еще более угрюмым, прежде чем он вернулся к своему обычному спокойному выражению.
— Привет, пацан. Хотел чего-то?
— Здравствуйте, Рой. А можно вопрос личного характера?
— Смотря какой вопрос.
— Простите, что лезу не в свое дело… Я сегодня узнал, что с вашей семьей что-то произошло. Это нарисовал вам сын?
Я показал пальцем на деталь интерьера, которая выбивалась из общего антуража. На стене, среди травяных веников и амулетов, висела аккуратно оформленная рамка. Внутри рамки был рисунок — детский, неуклюжий. Десяток неровных линий изображали домик с кривой трубой, овал — солнце с улыбкой.
У домика была схематично и по-детски нарисована трава, цветы на этой траве и фигурка человечка на лугу. В углу корявыми буквами было написано: «Папа».
Травник посмотрел, куда я показываю, и замер на мгновение. Его лицо окаменело на секунду.
— Небрежный детский рисунок, — ответил он сухо. Затем — закрыл книгу и отложил на край стола.
Молодец, Китт. Сама тактичность.
Ну а с другой стороны, как иначе навести человека на разговор? Если я в нем вызываю отцовьи чувства, если он на меня проецирует образ сына, то все ложится на свои места.
И в таком случае вряд ли прозвучит «не лезь не в свое дело, сопляк».
— Мама говорит, у вас был ребенок, — продолжил я.
Травник шумно вздохнул и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, почти враждебным.
— Не докучай, — отрезал он. — Не лезь в это. Не надо.
Я почувствовал себя неловко. Наверное, не стоило в это лезть.
— Прошу прощения.
Он снова замер, а потом медленно кивнул в угол лавки.
— Там есть стул. Притащи к столу, садись.
Я сделал, как велено. Некоторое время он молчал, глядя куда-то мимо меня, вспоминая что-то.
— Была у меня семья… — наконец сказал он тихо. Его голос стал хриплым, словно каждое слово давалось с трудом. — Но… Ладно, не важно. Не докучай, в общем, пацан.
В его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило меня замолчать. Боль? Усталость? Нежелание говорить о прошлом?
Мы сидели в тишине несколько минут.
