Рой сделал пару грузных шагов, добравшись до прилавка, и рухнул на затрещавший стул.
— С тех пор этот магазинчик — всё, что у меня осталось. Только травы и беседы помогают мне жить. Хотя иногда кажется, что я и не живу уже давно.
Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Что можно ответить человеку, который рассказывает такое?
— Я не верю, что Элиас умер, — вдруг сказал Рой. Мужчина будто говорил не со мной, а с самим собой, пытаясь убедить. — Нет, не верю. Иногда мне снится, что сын сидит в крошечной каморке, где нет ни окон, ни света.
Он склонился над столом, считает цифры в бесконечных документах. Его пальцы дрожат, глаза пусты, но он продолжает писать. А потом поднимает голову и смотрит на меня. Не говорит ни слова, но я знаю, что он хочет. Хочет, чтобы я его забрал.
Рой замолчал, и в тишине было слышно только, как за окном шелестит ветер. Я по-прежнему молчал, чувствуя себя беспомощным свидетелем чужого горя. А что я мог сказать? Банальное «надо жить дальше»? Лживое «все наладится»?
Я пытался подобрать слова, но безрезультатно.
— Мне жаль, что так вышло.
Он покачал головой.
— Не нужно сожалений, пацан. Это ничего не изменит. Но ты выслушай внимательно все, что я сказал, и будь осторожен. Не выделяйся слишком сильно, не показывай свои способности другим. Будь аккуратнее, умнее. И расти в рангах.
Я кивнул:
— Спасибо за предупреждение.
Рой махнул рукой.
— Иди уже. Я посижу, переберу твои травы и повешу сушиться. Что-то старик Рой размяк совсем, да?
Я заверил мужчину, что до старика ему еще жить и жить, и наконец вышел за дверь.
Стоя на улице, вдохнул прохладный вечерний воздух. Улица была тихой, лишь где-то вдали слышались голоса и стук копыт по мостовой.
Я посмотрел на кошель у себя на поясе и невесело улыбнулся. После рассказа Роя о деньгах как-то не думалось. Хотя эти монеты могут многое изменить, если я правильно ими распоряжусь. И «правильно» — не значит «отдать половину долга целителю». Ему-то как раз и нужно отдавать все и разом, чтобы окончательно закрыть вопрос со своим полурабством.
Город уже давно утонул в сумерках. Лампы в трущобах зажигали только у некоторых лавок и домов, и на моем пути этих ламп не было. Узкие улочки, по которым я топал, петляли между старыми домами и бросали мне под ноги лужи и ямы. Ветер лениво шевелил листву, а где-то вдали раздавались глухие шаги одинокого прохожего.
Я шагал медленно, осторожно. Кошель, вес которого в этом районе могли оценить беглым взглядом, закинул в короб.
