– Идиотизм, да?
– Да.
– Он очень интересный и талантливый человек, – простонала она сквозь смех. – И прекрасный артист! Когда играет любовь, все вокруг плачут.
– Пошел он к чертовой матери.
Тут Плетнев взял ее за подбородок и посмотрел в глаза. Она моментально притихла и тоже уставилась на него.
– Вот так-то лучше, – серьезно сказал Алексей Александрович. – Не хватает нам еще артистов!..
– Нет, а почему тебя интересует моя личная жизнь?
– Поздно, Элли, – торжественно объявил он. – Раньше надо было спрашивать.
Теперь все ясно. Хотя даже если бы у тебя было три мужа, а не один артист – все равно.
Он говорил глупости, знал, что говорит их, и от этого чувствовал себя прекрасно – совершенно свободным, и очень молодым, и очень беззаботным.
…Все самое лучшее – здесь и сейчас, со мной. И оно уже никуда не денется, потому что я не отпущу это самое лучшее. Прошлая жизнь развалилась, обломки долго падали мне на голову и почти задавили, и я еще бултыхался под ними, не зная, как вылезти, но, кажется, вылез! И сейчас даже странно, что куча какого-то ненастоящего, пластмассового хлама представлялась мне такой страшной, что я задыхался и не понимал, как выбраться.
Она совсем не страшная, и стоит только поддать как следует ногой, разлетится в разные стороны, и непонятно, непонятно, отчего я там задыхался!
– Вечером мы пойдем к Любе, – распорядился Плетнев. – Если только она не решит последовать за Федором на нары. И еще нам надо как-то покормить его собак. А сейчас уходи и не мешай мне думать!.
.
Рыжий дождевик с гномичьим капюшоном задевал ветки, и они осыпали Алексея Александровича каплями холодной воды. Он старался уворачиваться, но ничего не получалось.
Нужно будет купить дождевик и резиновые сапоги. Куда без них в деревне!..
Элли поднялась на крыльцо, постучала и послушала. Никто не ответил, она приоткрыла дверь и просунулась внутрь.
– Можно? Люба, ты дома?
В тесных сенях пахло почему-то баней и были навалены и наставлены какие-то вещи. Пучки травы висели на стене, про них Элли сказала, что это полынь, от мух.
Плетнев удивился, решил понюхать и своротил какое-то ведро, оно сильно загремело.
– Кто здесь? – послышался встревоженный голос, и распахнулась внутренняя дверь, обитая потрескавшимся дерматином. Из-под черной ткани кое-где торчала желтая вата.
Дверь сильно стукнула Плетнева по спине, он створку придержал и выглянул из-за нее.
– Добрый вечер, Люба.
Она помолчала, произнесла сдержанно:
– Здравствуйте, – и осталась в дверях.
