— Родителям? — тупо повторяю я вслед за педагогом, но та только сухо кивает мне и продолжает обсуждать с медиком то, что нужно вызвать скорую помощь.
И я уж думаю, что меня больше не станут трепать по этой теме, но куда там.
— Ну, позвонила? За тобой уже едут?
— Сейчас, — мнусь я и всё-таки набираю мать. Снова и снова.
И делаю это с завидным постоянством, пока меня раскладывают на кушетке в медбоксе и проводят нехитрые манипуляции по осмотру и измерению температуры.
Но мама трубку на том конце так и не берёт.
За неё это делает бабушка.
— Чего наяриваешь? — рычит вместо приветствия.
— Ба, мне тут в школе плохо стало. А мама, что телефон дома оставила? — мой голос тихий, измученный и сухой, но всем плевать на этот факт.
— Заболела мама. Температура у неё, ушла после второго урока, взяла больничный.
— М-м..."
"— Так что ты давай там, приходи в себя. Нам сейчас не до тебя...
И отключилась. А мне, что ещё одни пинок в солнечное сплетение.
— Ну что там? — спросила классная, видя, что я закончила разговор.
— Никто не сможет меня забрать, Виталина Романовна, — пожала плечами и улыбнулась сквозь слёзы жгучей обиды, — с работы не отпускают.
— Так суббота же?
— Сменный график.
— Ох, Истомина, — всплеснула руками женщина, — одни головные боли с тобой.
Да, я знаю.
— Простите, — предательская слеза всё-таки сорвалась с ресниц.
— Ладно, лежи. Сейчас скорая приедет, разберётся, что тут с тобой такое: вирус, инфекция или так... девочка созрела... кхе-кхе, — и на последних словах отвернулась и так гадко улыбнулась сама себе, что мне захотелось вот прямо здесь и сейчас залезть в жбан с крутым кипятком и драить жёсткой мочалкой тело до самой крови, чтобы просто отмыться от всей этой грязи вылитой на меня непонятно за что и почему.
Но я не сдвинулась с места. Просто сделала вид, что не услышала последнего выпада классного руководителя. А затем следующие два урока ещё пару раз выворачивалась наизнанку, подвергалась манипуляциям приехавших медиков, отвечала на вопросы, сдавала анализы, но сказать честно о своих подозрениях так и не смогла.
Струсила.
Я и так уже была «крысой». Что ещё скажут в мой адрес, когда выяснится, что я бездоказательно обвинила людей в запланированном отравлении собственного обеда?
Но и потом, когда подозрения оформились в чёткое понимание, что со мной сделали, я не смогла открыть рот. Представила себе будущие масштабы катастрофы, визг матери, гнев Максимовской, осуждение равнодушной толпы.
И не посмела открыть рот.
