Там, где дважды ударила меня любимая мама просто за то, что я оказалась не в силах выстоять в одиночку против троих.
— Уйди, Ярослав, — прошептала я и быстро вытерла солёную каплю, что намеревалась сорваться с ресниц.
— Я могу тебе помочь, Истома, — выдал и на его скулах заиграли желваки, — только скажи.
— А безвозмездно ты не помогаешь? Что, так сложно вступиться, раз я тебе так сильно нравлюсь, м-м?
Шаг назад синхронно друг от друга.
— Могу, но тогда тебя будет тыркать каждая вторая чисто из зависти. Поэтому я не стану лезть в девчачьи разборки.
Я же только хмыкнула и покачала головой, поражаясь его самомнению.
— Почему-то я так и думала.
Развернулась и побежала прочь. Сама разберусь!
Глава 17 – Понеслось...
Вероника
— Кто? — спрашивает за ужином мать."
"Хмурится, но вроде уже успокоилась. Не рвёт и не мечет, лишь смотрит на меня, скривившись, как от лимона. Да, я выгляжу неважно — факт. Бабуля дома выдала мне литровую бутылку подсолнечного масла и рулон ваты, чем и приказала устранять следы «красоты» на своём лице.
Цели я достигла, но кожу окончательно убила, и теперь она горела огнём от микротрещин. Особенно пострадали веки и создавалось впечатление, что последние годы своей жизни я провела за бесконечными рыданиями.
— Девочки с параллели, — уклончиво ответила я, пытаясь осилить чересчур большую порцию лазаньи.
— За что?
— За веру, — ухватилась я за единственный довод, который мог размягчить сердце моей матери.
И да, это сработало.
— Как так? — её белки в момент налились кровью.
— Так, мам. Увидели, как я из церкви с библией и в платке выхожу, вот и понеслось.
— Последние времена! — покачала головой бабушка и налила мне полную кружку чая, кидая в неё три ложки сахара с горкой.
— Выстояла? Не прогнулась? Не посрамила Господа нашего? — накидывала мать свирепо вопросы, а мне рыдать в голос захотелось. Потому что так стало обидно, что её совершенно не интересует, как я там внутри — болит ли у меня душа от унижения, переживаю ли я, не опустила ли руки?
— Не посрамила, мам, — сиплым, на изломе истерики голосом ответила я и подняла глаза к потолку, делая вид, что возношу молитву Всевышнему.
На деле же — просто пыталась не лить пустые слёзы. Они никого не разжалобят.
Это — только моя боль.
— Умница, дочь, — рубит мать, задирая нос выше и, горделиво хлопая меня по руке, начинает читать лекцию о том, что Бог благоволит смирению.
ЧэТэДэ!*
Что-то даже хвалит меня, что это всё было мне испытанием и я его с честью выстояла.
