А потом я всё-таки покидаю кожаный салон и самого лучшего на свете парня, с которым мне не хочется расставаться по меньшей мере никогда.
Перед самым выходом он тормозит меня за руку.
Долго всматривается мне в глаза и произносит тихо:
— Спасибо.
— За что?
— За всё...
Лишь киваю, а затем позволяю в абсолютном молчании довести меня до двери моей квартиры. И попрощаться, в последний раз подарив губам нежное прикосновение его губ.
— До завтра? — пытливо спрашиваю я. — Или уже до понедельника?
Но Ярослав лишь улыбается мне и кивает на дверь.
— Иди, Истома, уже слишком поздно...
И я подчиняюсь. Порывисто сама целую его последний раз в щеку, а затем толкаю дверь в квартиру и переступаю порог.
Меня окутывает тишина и темнота. Тихонечко разуваюсь и прибираю обувь на полку. Снимаю ветровку. Торможу на мгновение, вздрагивая оттого, что холодильник вдруг разорвал тишину и чуть затарахтел.
— Вот же чёрт! — выдохнула я и по привычке перекрестилась.
А дальше на носочках двинула к своей комнате. Прошла внутрь, притворила за собой дверь, а затем развернулась и неожиданно зажмурилась.
Яркий свет ударил по глазам и резанул по нервам. По телу разлилась серная кислота ужаса. Прикрыла в момент вспотевшими ладошками лицо, но убежать от уродливой действительности так и не смогла.
Барабанные перепонки разорвало от голоса матери, что сидела в данный момент в кресле у окна.
— Ну что, доброе утро, Вера?
Глава 42 – Епитимья
Вероника
В первую секунду тело ещё не осознаёт, что именно происходит. Оно теряет равновесие от внезапного и молниеносного нападения, заваливается на колени, рефлекторно прикрываясь, но ещё плавает в зыбком непонимании происходящего.
Не верит, что это в принципе возможно. Но со вторым ударом нервные окончания начинают визжать, подавая сигналы мозгу, и тогда каждая клеточка наконец-то взрывается болью.
Я кричу. Пытаюсь увернуться. Прикрыться. Хоть как-то спрятаться от жалящих и разъярённых ударов, но проигрываю.
— Мамочка, не надо, прошу! — визжу я, когда металлическая бляшка отцовской портупеи впивается в нежную кожу на бедре.
А затем ещё раз и ещё, пока из груди не вышибает весь воздух, вместе с воплем непереносимой муки.
— Дрянь! Какая же ты дрянь выросла, Вера! — орёт она дурниной и дёргает меня за ворот моего платья. Ткань впивается в горло до удушья и я, закашливаясь, пытаюсь освободиться из этих тисков, но тут же получаю удар ремнём по рукам. — Позор на мою голову! Позорище!
Взвизгиваю. Из горла вырывается плач.
