Я словно угол в темноте, о который мать со всей дури врезалась мизинцем.
Вроде бы ни в чём не виновата, но кому до этого есть дело, м-м? А винить себя любимую — это вообще моветон и однозначное фи.
— Нельзя, — переходя на ультразвук, горлопанит мать, закашливается и снова падает на кухонный уголок. Плачет горько и взмахивает рукой, приказывая есть.
Ненавижу кутью, но вкидываюсь ей максимально быстро. Чтобы уже закончить со всем этим и уползти к себе, дожидаясь, пока стрелка часов отмотает день до конца.
Едим молча.
Затем бабка притаскивает из гостиной большой альбом с фотографиями. Пересматривают с матерью. Улюлюкают над детскими снимками Иры и даже моими. Мама пытается мне улыбаться.
Треплет за щеку как послушную собаку.
— Совсем взрослая стала ты, Вера. Надеюсь только, что однажды ты перестанешь сердиться и поймёшь меня.
Что именно я должна понять, уточнять не стала. Только кивнула, а спустя полчашки горячего кипятка с сахаром и заваркой, наконец-то покинула кухню, не забывая, двигаясь мимо входной двери, подготовить себе плацдарм для очередного ночного побега, и крутанула замки.
Затем окопалась в собственной комнате и принялась убивать время уроками, заданными на понедельник.
Поля разукрасила разноцветными косичками. А внизу тетради с вензелями вывела:
«Поздравляю! Будь!»
До девяти вечера с кухни были слышны голоса, изредка тихий плач и жалобный скулёж. А после женщины, наревевшись, разошлись спать. Я тоже сделала вид, что легла. Но вскоре вздрогнула, когда в комнату ко мне тенью скользнула мать.
Чуть постояла надо мной и плавно опустилась на кровать. Посидела молча, пока я старательно делала вид, что сплю, а затем положила ладонь мне на голову. Не гладила.
Она никогда меня не гладила.
Лишь невыносимо долго сидела так, а затем порывисто поднялась и прошептала:
— Прости меня. За всё!
И ушла, плотно притворив за собой дверь.
А я вся обратилась в слух. Вот мама произвела привычные мыльно-рыльные процедуры, вот прошла на кухню, выпила стакан ледяной воды из холодильника и потопала к себе.
Дом погрузился в тишину и обманчивый покой.
Я же кинулась за телефоном и с затаённым сердцем открыла переписку с Ярославом. Кровь тут же наполнилась сахаром и грудь перестали стискивать стальные обручи безнадёжности. Всё он — мой волшебный лекарь. И одна пилюля уже ждёт меня, болтаясь непрочитанным конвертиком.
«Как настрой?»
«Боевой»,— строчу, прикусив кончик языка, чтобы не пищать от радости.
«Я еду к тебе».
«Я не знаю. Честно, Яр».
