И ещё один важный момент: весьма вероятно, что среди домашних цветов этого господина вы найдёте и болиголов пятнистый, ядом которого и была смазана сырная кнопка, установленная в кресле судьи Приёмышева.
— Вы правы. Я скажу об этом Поляничко.
— Думаю, Владимир Карлович, моя миссия на этом закончена. Теперь все козыри в руках у судебного следователя и агентов сыскного отделения. Позвольте откланяться.
— Не смею задерживать, Клим Пантелеевич. Исключительно вам благодарен.
— Честь имею.
XVII
1 февраля, воскресенье
Камин в кабинете Ардашева жил своей обычной жизнью: стрелял, шипел, ругался на полусырые дрова и от злости иногда пускал струйку дыма не в трубу, а в комнату. Это обстоятельство никак не беспокоило ни хозяина дома, ни его старого друга доктора Нижегородцева, проигрывающего уже вторую партию в шахматы.
— Вижу, опять придётся сдаться, — с едва заметной обидой вымолвил врач.
— Пара-тройка ходов у вас ещё есть, но это лишь оттянет неминуемый мат от моего ферзя. Вы сами себя поставили в трудное положение, уверовав в свою непогрешимость, после того как совершенно безнаказанно съели две моих пешки.
— А разве плохо верить в победу?
— Я имел в виду самоуверенность, то есть безусловную веру в свою победу, правоту, непогрешимость и, если хотите, безнаказанность.
От этого все беды. — Ардашев потянулся к графину с коньяком. — Ещё по рюмочке?
— С удовольствием. Что ж, сдаю партию. Выпьем за вашу победу.
— Нет, Николай Петрович, лучше за вашу следующую!
— Согласен.
— Горький шоколад с миндалём замечательно гармонирует с мартелем, не находите? — осведомился присяжный поверенный.
— Откровенно говоря, ваш мартель настолько стар и ароматен, что к нему подходит даже воздух.
— Рад, что вам у меня нравится.
— А позволите вопрос?
— Конечно.
— История преступлений Степновича, или Слепня, подробно описана местными газетчиками.
