Там все чешется! Так чешется, что я сейчас умру."
"— И как давно у тебя там все чешется? — растерянно бросает Сережа. Кажется, я впервые вижу на его лице растерянность.
— С утра. Но было терпимо, а последние пару часов это… это пипипипиззз. Короче, ты понял.
— А какого хрена ты молчала так долго?! — хватая меня за руку, раздраженно интересуется Алмазов.
— Нормальные девушки о таком не говорят вслух.
— Господи, дай мне сил. Садись, — открывает мне переднюю дверь. — Дай посмотрю, что там у тебя.
— Я тебе посмотрю! Отвези меня в ближайшую клинику, в папиной я позориться с таким не буду.
— Господи, как же с тобой тяжко.
Ничего не говорю в ответ. Молча закрываю глаза, впивая до боли ногти в собственную кожу.
— Ну и что это может быть? Есть предположения?
— Есть, но единственное предположение тебе не понравится.
— Ну и?
— Кроме как… вши, идей больше нет.
— Ааа… то есть я тебя наградил мандавошками? — усмехается в голос. — Охренеть.
— Я такого не говорила.
— Но подумала. Задницу бить я тебе сейчас не буду только потому, что у тебя и так жопа.
Пристегнись.
* * *Пожалуй, так долго я еще не была у врача. Но, в момент, когда мне купировали зуд, мне стало все равно. Экспресс анализы, опросы. Да по фиг, когда в трусах хорошо. Правда, единственное предположение врача, о котором я почему-то не догадалась, привело меня в уныние. К гадалке не ходи, Алмазов меня засмеет. Пусть не открыто, но внутри себя он будет ржать и злорадствовать.
— Я уж думал ты скончалась от мандавошек.
— Ну, хватит издеваться.
— Ладно, ладно, ну что там? — приобнимая меня за плечо, вполне по-доброму интересуется Сережа.
— Ну… вероятнее всего, у меня аллергия на… латекс, — несколько секунд смотрю на Алмазова, в ожидании смеха, но он, к счастью, молчит. Но еле сдерживается, чтобы не улыбнуться.
— То есть у Полины Сергеевны аллергия на презервативы. Ну, удивила, так удивила, — не сдерживая смеха, выдает он.
— На латекс.
— Да, конечно. Ты поэтому носишь другие перчатки?
— Да я понятия не имела. Просто от обычных руки преют и воняют.
— Все с тобой ясно. Пойдем, горе луковое.
— А что будет дальше? — задаю гениальный вопрос, как только мы садимся в машину.
— А дальше мы все когда-нибудь умрем.
— Я серьезно.
— Я тоже. Все умрут.
— Мне бы не хотелось, чтобы ты умирал, — не знаю, как это из меня вырывается. Я ведь спрашивала совсем про другое. Как нам теперь предохраняться, когда я уже боюсь одного слова «презерватив».
— Это самое милое, что я когда-либо от тебя слышал.
