Он прижал меня к стене, придерживая одной рукой, потому как от переизбытка эмоций и чувств у меня начала кружиться голова, а второй требовательно касаясь лица, шеи, плеч, опуская руку ниже, словно проверяя – сдамся ли? При этом он целовался так, что хотелось кричать от умопомрачения: это, наверное, был самый наполненный наш поцелуй, самый рванный, когда только от простых прикосновений губ к губам сносило башню – напрочь. И каждое новое прикосновение порождало желание прикосновений новых, еще более чувственных, еще более неистовых, еще более жарких.
Свет внутри разгорался все ярче.
Нежность передала эстафету чему-то более глубокому.
И мне казалось, что если раньше я ходила по воде, стояла в ней по пояс, то теперь на меня накатывала одна бархатная волна за другой, и морская пена омывала лицо.
Я не знаю, сколько мы пробыли в лифте. Минуту или час.
– Антош, – прошептала я.
– Что? – он замер. В тот момент мне показалось, что он испугался, подумав, что сделал что-то не так.
– Пора идти, – прошептала я, грея замерзшие руки под его расстегнутой кожаной курткой, и он вновь нажал на кнопку.
Я не помню, как мы открывали дверь и ворвались в номер: оба растрепанные, с горящими глазами и гулко стучащими сердцами. Мы стянули обувь, куртки, и я даже не помню, как мы оказались в одной из спален, на мягкой кровати. Он уронил меня на крвоать, нависнув сверху, и от каждого его прикосновения теплый свет внутри разгорался все ярче и ярче.
Остановились мы только тогда, когда стащили друг с друга футболки.
– Ты… хочешь? – Антон не отрываясь, жадно смотрел на меня, опираясь на вытянутые руки по обе стороны от моей головы.
В серых блестящих глазах был вопрос, и я поняла его.
И уже знала ответ.
Правильный ответ.
– Я так тебя люблю, – просто сказала я срывающимся голосом, провела дрожащими от нетерпения пальцами по его лицу и за шею притянула к себе, обнимая так крепко, как только могла.
Больше мы не разговаривали: губы наши были заняты. А мысли… Их и не было вовсе.
Осталась только любовь и ничего больше.
Оставалось только любить.
Одежда упала на пол, а души взлетели вверх, проламывая потолок, и неслись вверх, пока не закружились в танце где-то там, среди звезд и комет, в вечности размером со Вселенную.
Я никогда не была так близка к Антону, и смущение и скромность покинули меня. Их сменили нежность и безрассудность. А уже им на смену пришло наслаждение, болезненное, хлесткое, но яркое.
Откровенные прикосновения сводили с ума, заставляя с трудом сдерживать крики.
