– Погодите, – опомнился я, хватая воздух ртом, как утопленник. – Погодите…
– Да?
– Если это все подтвердится, не говорите ей. Пожалуйста.
– Это невозможно. Я обязана проинформировать пациентку…"
"– На минутку! – рыкнул, оттесняя за локоть бедную женщину туда, где нас точно никто не услышал бы.
– Вы не понимаете. Она этого не переживет. Не переживет, слышите? Ну что вам стоит? Просто промолчать. Это же не типичная история при отравлении угарным газом? Придумайте что-нибудь. А я… Я отблагодарю. Очень щедро.
Последняя оговорка была не к месту.
К счастью, я заметил, как в момент заледенел взгляд докторицы, и, вовремя сориентировавшись, вновь стал давить на жалость. Этот способ работал гораздо лучше.
– Может, еще ничего и не подтвердится, – в конце концов, прогнулась она.
– Спасибо.
Ничего не добавив к сказанному, женщина скрылась в гулких пустых коридорах. А я вернулся на кушетку. Спрятал лицо в ладонях. Только это не помогло. Я все равно кожей чувствовал чей-то взгляд. Вскинулся. На противоположной стене висела икона.
Мои глаза встретились с нарисованными.
Че смотришь? К чему ведешь, а?
Неужели моя ошибка была настолько серьезной, чтобы взять вот такую плату?
Ты вообще слышал о милосердии? Слышал, а?
О прощении, черт его дери. Даже если я оступился.
– Иван! Вам пора вернуться в палату.
Я подорвался, понимая, что лучше мне подчиниться. Иначе я бы все, к чертям, там разгромил. А я, к сожалению, не мог позволить себе такой роскоши. Мне надо было Машу вытащить.
Шел по коридору, но все равно оборачивался.
Палату мне выделили общую. На четверых. Я выдавил из себя приветствие и улегся на единственную пустующую койку. Уставился в потолок в надежде, что это как-то поможет справиться с жжением в глазах. А капли все равно ручьем стекали вниз на подушку.
Нет, это было другое… И ощущалось не так. Я не знал, я не успел привыкнуть к мысли, что стану батей снова. Он не пинал меня в ладонь. Я не забирал его из роддома. И не носил, прижав к груди, когда у него были колики. Я тупо пропустил.
.. Сколько там? Три недели, что ему или ей были отмеряны. И может, поэтому, а может, по какой-то другой причине, нутро мне выедала не боль. А ярость. Слепящая, все разрушающая на своем пути ярость. На того, кто нами тут верховодил.
Ведь если подумать, какого черта? Что он себе позволял? Одного сына забрал. Второго… Я что, рожей не вышел? Или, может, я как отец – говно? Так нет же. Вон, утырки всякие плодятся, конченые алкаши. И ничего. Все у них в порядке.
