А когда ощутил мою влагу, спросил с надрывом:
– Плохо было, да? Ты ж моя… Сейчас я… Пожалею. Иди ко мне, – толкнулся мощно, заставляя подчиниться отвыкшие от такого мышцы. – Сейчас-сейчас. – Обещания в такт толчкам, звону чашки, ударяющейся о блюдце, моему утробному стону. – Вот так. Ведьма. Что ж ты за ведьма…
Иван так впивался в мою кожу, задавая ритм движения, что синяки мне были обеспечены. Второй рукой он уже знакомым образом ласкал грудь, время от времени перемещая ладонь на шею и чуть придушивая.
Трахал, а как будто наказывал нас обоих. Но ведь даже это ничуть не делало происходящее хуже. Скорее напротив – придавало ему незнакомых пикантных ноток.
Соски растирал грубый лен скатерти, а заряженный по максимуму член свекра раздирал меня изнутри… Я завела руку за спину и тоже выпустила ногти в его крепкую задницу. Иван фыркнул, как жеребец, тормознул, будто боль и его удовольствие обостряла. Мои внутренние мышцы рефлекторно дернулись, требуя проложить движение, и он опять, матерясь последними словами, сорвался.
Толкаясь так мощно, что мои пятки отрывались от пола. А в животе закручивалась огненная спираль. Ох, как я вопила, когда она принялась со свистом раскручиваться. Стонала, плакала, размазывая по лицу слезы. Придавленная его тушей, и от того еще сильней задыхающаяся.
– Ох ты ж блядь… Ох ты ж… – шептал Покровский в такт раскаленным залпам выбрасываемой спермы. – Что делаешь со мной, а?
А как только отстрелялся, отшатнулся от меня, как от чумной.
В ушах зашумело сильней. Дрожащей рукой нащупала салфетки, обтерлась и в полной уверенности, что мой гость сбежал, обернулась, как есть, расхристанная. И только тут поняла, что Ивану хватило духа остаться. Окатило запоздалой волной стыда. Я свела на груди полы халата и с силой затянула поясок. Нужно было что-то сказать, но что тут скажешь? Я всю жизнь тебя, Иван Сергеич, люблю? Точней, любила. Потом забыла, правда – заставила себя забыть, а теперь вот опять накатило что-то.
– Может быть, чая?
– Нет. Нам надо поговорить.
– Под чай и поговорим.
Я щёлкнула кнопкой, открыла шкафчик. Траурную заунывную тишину, повисшую в доме, оборвало уютное позвякивание посуды.
– Этого нельзя было допустить. Прости меня. Кажется… Ч-черт. Кажется, я до белой горячки допился.
А чего я ждала? Обещаний вечной любви?
Не поворачиваясь, кивнула, обдала заварник кипятком, вылила. Руки дрожали.
