Очередная отсрочка одновременно и огорчила, и обрадовала, вызвав определенную долю облегчения.
Нориан
Меня ожидали в императорском дворце, но вместо того, чтобы находиться там, я перенесся в совершенно другое место. Туда, где не был уже много долгих лет. Туда, где меня давно не ждали, но все еще помнили.
Небесный остров, который я когда-то называл своим домом. Родовое гнездо.
Кажется, в последний раз был здесь в прошлой жизни. Какая глупость… больше не существует ни прошлых жизней, ни будущих. Не существует с тех самых пор, как шестьсот лет назад все они были отданы фениксами во имя защиты Артогана.
«Кровавый свет» изменил и сломал тысячи судеб, в том числе и предков нашего дома. Всякий редкий раз, оказываясь на этом небесном острове, я непроизвольно об этом вспоминаю.
Отец и старший брат, помешанные на истории нашего дома, сделали все, чтобы каждый, ступивший на эту небесную землю, ее узнал.
Огромный особняк в форме вытянутой буквы «П» с вычурной богатой отделкой был призван подчеркивать состояние и богатство.
Прямо в центре внутреннего двора — высокий монумент с портретами наших предков, начиная Лосценом Снэшем, объединившим и возглавившим легионы фениксов во время «Кровавого света». Он погиб за Артоган и не оставил после себя потомков. А наш род продолжил его кузен, вошедший в число тех немногих, кто после битвы сохранил внутренний свет.
Этот монумент, изготовленный лучшим скульптором империи из редкого золотого мрамора, — настоящая гордость семьи, которой я никогда не разделял.
Он — всего лишь кусок камня, призванный пускать пыль в глаза. Подвиг нашего предка действительно повод для гордости. Но настоящее никогда не бывает пафосным и не выставляется напоказ.
Лакеи у входа все те же. Интерьеры особняка не изменились, так же как и двор. Стабильность, постоянство, верность традициям — то, что так ценит отец. Даже дворецкий, который и сам не помнит, сколько ему лет, по-прежнему занимает свой пост.
За пятнадцать лет моего отсутствия не изменилось ничего.
В золотой гостиной все так же тикают стоящие на камине часы, в хрустальных вазах благоухают белые розы. Леди Гойрей — бывшая ниллэ матери и ее нынешняя фрейлина, как всегда, напоминает ледяную, напрочь лишенную чувств скульптуру. В ее холодных глазах, похожих на рыбьи, при виде меня отражается лишь тень удивления.
Я миновал несколько длинных коридоров, поднялся по широкой, устланной светлым ковром лестнице и подошел к хорошо знакомой двери.
