В те времена почти все люди верили в Бога, каждая семья хранила библию. В толстом томе были пустые страницы. На них глава семьи записывал историю рода. Кто когда родился, кто когда и от чего умер. Видишь, почерки разные. Люди покидали этот мир, а книга оставалась в семье, ее история записывалась дальше. Можешь изучить записи, и ты поймешь, что все Леоновы отличались завидным долголетием и несокрушимым здоровьем. В нашем роду не было пьяниц, серьезно больных людей, никто не умирал в детском возрасте. Учти, в старину смерть младенца не считалась чем-то удивительным.
Но у моих предков выживали все дети. Со стороны Никиты чистая генетика. А с твоей как дело обстоит?
Светлана нахмурилась.
– У меня тоже все о’кей!
– Как звали твоего деда, бабушку? – не утихала свекровь. – Их родителей?
Светлана не смогла ответить на ее вопросы. Беседа завершилась истерикой Вересовой, Елизавета Петровна вышла из битвы победительницей.
Когда в доме появляется очень больной ребенок, который, вероятно, долго не проживет, отношения между его отцом и матерью могут развиваться в двух направлениях.
Пара сплачивается, у родителей появляется цель спасти малыша. Супруги вместе добиваются выздоровления недужного, они надеются на чудо даже тогда, когда становится ясно: ничего уже сделать нельзя. В этом случае никто не ищет виновного, не обвиняет другого в том, что из-за него родился инвалид. Муж поддерживает жену, а та не злится на него, не кричит:
– Не я причина того, что у нас в доме счастья нет.
К сожалению, у Никиты и Светы жизнь потекла по иному руслу. Вересова сначала рыдала, потом стала говорить, как она несчастна, она так переживает за малышку, что не может спать, ей срочно требуется помощь врачей, отдых на море. Елизавета Петровна молча выслушивала стоны невестки, но не забывала вздохнуть в присутствии сына:"
"– Профессор американский, которого Никитушка вызвал Лизоньку лечить, говорит, что этот недуг генетический. Но у нас-то вся родня до Рюриковичей была здорова.
Один раз эту фразу услышала Светлана и закатила скандал:
– Я из хорошей семьи!
– Конечно, конечно, – кивала бабушка Элизабет и снова задала вопрос: – Напомни, как звали твоего дедушку? Хочу за его упокоение записку в церкви подать.
Вересова обозвала свекровь жабой-богомолкой, разбила несколько чашек и упала в кровать со словами:
– Я умираю!
Елизавета Петровна пожала плечами.
– В моем роду никто так рано, как ты сейчас, на тот свет уходить не собирался.
