Один взмах хвостом, и если бы Даррен вовремя благоразумно не убрался бы, он бы уже был мертв.
Я взмахиваю крыльями, поднимая тучу искр от горящих углей, и даю волю огню, выпуская наружу яростную струю пламени вместе с оглушительным рыком, что разносится в ночной тишине, как сигнал тревоги.
Взмахиваю крыльями несколько раз и поднимаюсь в небо. Безумная боль уступает место восторгу и легкости, которая всегда сопровождает любой полет.
Я вижу крошечную фигурку Даррена, который смотрит на меня запрокинув голову вверх.
Я знаю, что старик бы все сейчас отдал, лишь бы узнать, куда я направляюсь.
Но ему незачем знать.
27
В полном изнеможении я выбираюсь на скалистый берег, раня беззащитную кожу об острые края камней. Все силы, что у меня еще оставались, уходят на то, чтобы вытянуть на берег бездыханное тело Клем.
Я падаю на камни и безучастно смотрю на то, как ледяные волны лижут мои обнаженные ноги. Я не могу даже шевельнуться, чтобы отойти еще на метр, где волны меня не достанут.
Дышу, как рыба выброшенная на берег и смотрю в черное беззвездное небо, которое, кажется, желает высосать всю мою душу.
Которое кажется ненавидит меня. Ненавидит Клем и все живое. небо, которое заодно с проклятым монастырем…
Они все умерли там. Все сгинули в морской пучине. Никто не выплыл и не мог бы выплыть. Это было не испытыанием, это было просто убийством.
За что они это сделали? Зачем?
Я осторожно трогаю рукой Клем, и с невероятным облегчением осознаю, что она еще жива. Ее сердце, пусть и едва заметно, но бьется.
— Держись, — говорю я еле слышно. — Мы выберемся отсюда. Только не умирай.
— Отсюда не выбираются, — слышу я злобный голос матери Плантины. — Есть путь только в один конец, высочество.
Она скрипит кожей на своих сапогах, медленно двигаясь к нам с Клем.
Я нахожу в себе силы, чтобы встать на четвереньки и заглянуть проклятой суке в глаза.
— Вам было сказано ясно и четко, грязные шлюхи, что плыть назад нельзя. Награда за непослушание — смерть.
Я вижу, как в ее руках блестит длинный острый нож, похожий на трехгранный стилет.
Ее толстая красная рука заметно дрожит, а рот полуоткрыт.
В ее безумных глазах я вижу только одно. Обещание смерти, словно она обезумела и возомнила себя каким-то вершителем человеческих судеб, которому была дана власть убивать, или оставлять в живых.
— За что? — спрашиваю я, — чувствуя, как по моим щекам текут слезы бессилия. Я ненавижу себя за эти слезы и за этот вопрос. Но у меня не остается сил больше ни на что.
