— Галактионов снова усмехнулся. — В течение полугода завещание вступит в силу, и все наследники смогут получить то, что им причитается.
В глазах Ровенского пылал непонятный Золотареву огонь. Выглядел он так дьявольски, что Федору Ивановичу, хоть и был он человеком неверующим, захотелось вдруг перекреститься.
— Скажи мне только, библиотека уходит в университет вся? Или есть какие-то исключения? — Голос Николая Модестовича отчего-то звучал хрипло. — Я бы хотел взять на память несколько книг, думаю, что я это заслужил.
Или есть опись, которая не позволит мне выбрать то, что я захочу?
В глазах Галактионова, наоборот, прыгали веселые чертенята.
— Нет никакой описи, насколько я знаю, — сказал он. — И да, конечно, все, кто хочет, могут выбрать себе пару книг на память о Леониде Федоровиче. Только ты зря губу раскатал, Коль. Того, чем ты хочешь поживиться, тут нет.
— Ты про Блейка? — Ровенский внезапно совсем осип. — Где книга? Говори, мерзавец.
— Я про Блейка. Все остальные книги в коллекции профессора ничего ценного не представляют.
В материальном плане, разумеется. Но Блейк не входит в ту библиотеку, которую Леонид Федорович завещал университету.
— А кому он завещал Блейка?
— Никому, — Галактионов снова пожал плечами. — Я же прочитал завещание от начала и до конца. Там ничего не говорится о Блейке.
— Так где же он? — В голосе Ровенского слышалось отчаяние.
— Коль, Леонид Федорович знал, что ты спал и видел, как наложить на Блейка лапу. Он многое тебе прощал.
Многое дал. Но отдать тебе бесценную реликвию, которую он тридцать лет хранил как зеницу ока, он тебе не мог. Он знал, что с тебя станется оспорить завещание или даже украсть книгу. Признайся, ты ведь именно это собирался сделать? Под видом памяти об учителе выбрать из всех книг именно Блейка, да?
— А если и так. Я имею на это право. Я — его любимый ученик. Я все эти годы был рядом с ним. Я обеспечивал его последние годы, создавал ему уют и заботу. Мы с ним много раз говорили об этом, и я просил, я умолял оставить Блейка именно мне.
— Именно поэтому он этого и не сделал.
— Ты знаешь, где книга. Говори. Мерзавец, скотина, урод.
Старому Ивану Склонскому стало плохо от всего этого скандала, и Мария Викентьевна увела его домой. Заперев за ними дверь, Борис Галактионов тоже принялся обуваться.
— Блейк у меня, — спокойно сказал он. — Леонид Федорович отдал мне его три недели назад, оформив дарственную вместе с завещанием.
